А ЖИЗНЬ ПЛЫВЕТ-КАЧАЕТСЯ…

       2 4  н о я б р я  — день рождения сибирского поэта Николая Илларионовича Перевалова (настоящая фамилия Колесников).

      Родился он в  1 9 1 8  г о д у  в деревне Большая Шабанка Малмыжского района Кировской области, в крестьянской семье. После окончания Малмыжского педагогического техникума Н. Перевалов работал учителем в сельской начальной школе. В 1939 году был призван в ряды Красной армии. Служил на Дальнем Востоке, Великую Отечественную войну начал на берегах Волги. Командовал понтонным взводом. Был тяжело ранен при форсировании Днепра. Награжден боевыми медалями и орденом Отечественной войны II степени.

      После демобилизации Н. Перевалов жил некоторое время в городе Петровске-Забайкальском, а в 1947 году переехал в Новосибирск. Здесь он окончил учительский  институт (ныне — педагогический университет). Позже — Литературный институт им. А.М. Горького. Преподавал в школах русский язык и литературу.

      Пробовать себя в поэзии Н. Перевалов начал еще в техникуме, а первое его стихотворение напечатала районная газета «Малмыжский колхозник». Публиковался в дальнейшем в журналах «Звезда», «Новый мир», «Молодая гвардия», «Смена», «Сибирские огни». В 1951 году в Новосибирске вышел первый сборник стихов Н. Перевалова «Светлые дали». Автор более двух десятков поэтических книг, изданных в Новосибирске и Москве. Член Союза писателей СССР.

 

В своих стихах и поэмах Н. Перевалов вел задушевный разговор с читателем-современником «о времени и о себе». Он был поэтом с ярко выраженным лирическим уклоном, и вся его поэзия — это своеобразная лирическая хроника о пережитом и перечувствованном. Главной же темой поэта, составлявшей содержательную основу творчества и определявшей его своеобразие и колорит, была Сибирь с ее неповторимой природой и людьми, преобразующими своим самоотверженным трудом родной край. Не случайно многие стихи Н. Перевалова проникнуты искренним восхищением людьми труда.

Как фронтовик не мог Н. Перевалов обойти и тему Великой Отечественной войны. Поэт осмысливал великий подвиг народный с высоты современных ему общественных задач. Лирика Н. Перевалова была подчас драматична, как драматично время, в котором он жил и о котором писал; мир виделся ему не только в радужных тонах; и о неизжитом еще зле Н. Перевалов говорил открыто, страстно, с болью. Тем не менее, у поэта доминирует радостное, оптимистическое восприятие жизни, а «светлый и душевный лиризм, стремящийся выразить идейную и психологическую правду современности» (В. Коржев), стал его поэтической «стихией».

Умер  2 7  я н в а р я  1 9 8 4  г о д а  в  Новосибирске.

 

Алексей Горшенин

 

 

Советуем прочесть

Книги Н. Перевалова:

Судьба моя. Стихи. — Новосибирск, 1972.

Стихи. Поэма. — М., 1977.

Стихотворения и поэмы. — Новосибирск, 1978.

Об Н. Перевалове:

Коржев В. «Тиха глубокая река…». // В. Коржев. На поэтических орбитах. — Новосибирск, 1969;

Очерки русской литературы Сибири в 2 т. — Новосибирск, 1982. Т. 2.

 

 

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Солдат сорок первого года

Солдат сорок первого года,

погибший в неравном бою,

на площади

в мраморе гордом

сегодня тебя узнаю.

В тот памятный час на рассвете

ты замер в коротком броске —

вот так и поднялся в бессмертье

с тяжелой гранатой в руке.

В ногах, на крутом пьедестале

к венку прислонился венок.

Родные, знакомые дали

видны ли отсюда, браток?

Солдат сорок первого года,

заглохли войны рубежи.

Не танки грохочут с восхода, —

кричат перепелки во ржи.

Не порохом пахнет, а мятой

под небом сквозной чисты.

С твоей гимнастерки помятой

сбегает не кровь, а цветы…

Но так же, как прежде когда-то,

в коротком смертельном броске

Сжимаешь сегодня гранату

в откинутой гневно руке.

Ты смотришь на мирные всходы,

тревожную думу тая,

солдат сорок первого года —

и юность, и совесть моя.

Над Донцом

Стволы на запад повернувши,

ночную даль чертя огнем,

гремят гвардейские «Катюши»

над темным Северным Донцом.

Вполнеба

дым за водным глянцем,

вполнеба отблески зарниц.

Как там лежится иностранцам

у развалившихся бойниц?

Под сводом рухнувшего дота,

к войне теряя интерес,

быть может, понял кто-то что-то

и протрезвился наконец?..

В атаку ринулась пехота

в кромешной тьме через Донец.

Был к утру кончен бой кровавый.

Над посветлевшею водой

чуть-чуть курился берег правый,

объятый мирной тишиной.

И, радуясь молчанью пушек,

спускались пленные к реке

и пели русскую «Катюшу»

на иностранном языке.

Перегруппировка

Бежали машины, ползли тягачи

в сплошном несмолкающем гуде.

Разбитой дорогой в кромешной ночи

спешили окопные люди.

И нас, утомленных, широкий восход

застал над спокойным Осколом,

глазастыми окнами, скрипом ворот

встречали безмолвные села.

Тревожно вздыхая в предчувствии бед,

с укором и горькой печалью

смотрели нам тихие женщины вслед

и молча глаза опускали.

Как трудно военную тайну хранить

солдату в такие мгновенья,

когда ты не вправе им то объяснить,

что кажется вновь отступленьем.

На старой мельнице

Чуть бой затишьем сменится,

и вспоминаю снова я:

живет на старой мельнице

казачка чернобровая —

в родном степном селении

над речкой Бузулук.

Как вспомню —

от волнения

захватывает дух.

Мое письмо украсьте-ка,

стихи, — прочтет пускай она.

Пишу:

«Эх, Настя-Настенька…»

Рифмую:

«Свет Михайловна…»

Тогда случайно встречена,

теперь —

навек желанная,

ты — боль моя сердечная

и радость безобманная.

Скажи мне, лебедь белая,

кому отдам тоску мою?

Нет, лучше так и сделаю,

как сам порою думаю.

Натосковавшись досыта,

весною ранней-ранею,

приду к тебе,

как в госпиталь,

хотя в бою не раненый.

Скажу:

в оконной сырости

ты грела в ночь осеннюю,

ты помогла мне вырасти

над ужасом сражения.

С твоим любимым именем

связал я имя Родины —

ведь со словами

«Жди меня»

пути на запад пройдены.

И потому живучий я.

Солдату сердце страстное

одна лишь рана мучает,

одной тебе подвластная.

И верю,

все изменится,

вернется счастье заново:

живой водою мельница

излечит долгожданного.

Сестрички русские

Фронтовым медсестрам

прошлой войны

Сестрички русские,

косички русые.

А мы безногие,

а мы безусые.

А мы бывалые,

с глазами впалыми,

двадцатилетние,

навек усталые.

Над снами нашими

ночей не спавшие,

роднее матери

порой бывавшие,

какой вам памятник

воздвигнуть в памяти, —

вам, беззаветные,

вам, милосердные?

Сестрички русские,

косички куцые —

теперь, наверное,

поблекли, русые.

Года увесисты,

всё круче лестницы,

где вы стареете,

мои ровесницы?

Невесты давние,

за все страдания

сбылись ли лучшие

мечты-желания —

и счастье жданное

в окошко глянуло

иль в прах рассыпалось

и в вечность кануло?

Дамские перчатки

Я их нашел в стране чужой,

в дымящихся руинах.

И побледнел. И взял с собой

в Россию из Берлина.

И чтобы пройденных путей

не забывать до смерти,

один-единственный трофей

храню — перчатки эти.

Кто их кроил и кто их шил

по модам зарубежным,

кто их по праздникам носил

с изяществом небрежным?

Где та, оставившая след

холеными руками?

Перчатки пахнут столько лет

парижскими духами.

Как будто вижу я сейчас:

сквозь них,

под звуки вальса,

те руки жали ей не раз

и целовали пальцы.

Любую рану затяни

ты, время, без остатка.

Но как забуду? Вот они,

берлинские перчатки!

Нет, человек! Смотри острей,

чтоб впредь не сшили тоже

для мира памятный трофей

из человечьей кожи!

У нас на Чаусе

По Чаусу, по Чаусу

до самой Колывани

плывут со мной, качаются

хмельные дяди Вани.

И ради воскресения —

ну как тут не воздашь им! —

дарят цветы весенние

нарядным тетям Дашам.

Учтивейшие рыцари,

веселые Ванюхи

с улыбчивыми лицами

целуют женам руки.

Пусть утро будет пасмурно,

не придавай значения,

смотри сегодня ласково:

сегодня воскресение.

Смеются волны Чауса —

над чем, я сам не знаю.

А жизнь плывет-качается,

такая и сякая.

Дочь тайги

Речкой быстрою была,

называлась нежно Тоя.

А сегодня — кто я, что я?

Обмелела, замерла.

Говорливые ручьи

больше к Тое не стремятся.

В черных омутах томятся

струи светлые мои.

Не живи и не дыши.

Простирая руки длинно,

мне на горло лезет тина,

молча душат камыши.

Мать, зеленая тайга,

не тобой ли рождена я —

разве больше дочь родная

для тебя не дорога?

Я украдкою журчу

по горбатым перекатам

и назло врагам проклятым

жить хочу и петь хочу.

Но гремят весны шаги,

разольется снова Тоя —

и узнают, кто я, что я,

изумленные враги.

Я молчу, да не шучу.

Нрав таежный ты дала мне —

размечу любые камни,

а до моря долечу.

Мать, зеленая тайга,

а сегодня ты прости мне,

что случайно загрустила

я, уткнувшись в берега.

Просто дочери твоей

в час вечерний, может статься,

захотелось приласкаться

к доброй матери своей.

Люблю

Вагон подбегает к платформе,

и взглядом веселым ловлю:

на стенке, совсем не по форме,

написано слово «Люблю».

Написано кем-то — и точка!

— Сотрите! Сказал контролер,

но сам от коротенькой строчки

отвел он придирчивый взор.

И люди на доброе слово

поднять не сумели руки.

Ушло, окрыленное, снова,

порядкам любым вопреки.

Все дальше по целому свету

проносится, грея сердца, —

ни визы ему, ни билета

не надо в пути до конца.

И где ни лучилось бы это,

я вам пожелание шлю:

примите, друзья, эстафету —

великое слово «Люблю».

Придумка

Тебя я придумал

в бессонные ночи,

сложил, не жалея

ни красок, ни слов, —

так людям на радость

восторженный зодчий

возводит певучую

сказку дворцов.

Тебя я придумал,

любя и тоскуя,

мечтая о капле

родного тепла,

себе в утешенье

придумал такую,

какой и во сне ты

сама не была.

Да станет дороже

любовь для влюбленных,

и пусть моя небыль

живет и живет.

Никто не узнает

о муках безмолвных,

а синяя птица

о счастье споет.

* * *

О тебе мечту

я вынашивал,

но любви твоей

не выпрашивал.

Не выгадывал

не выкраивал,

под балконами

не простаивал.

Поздним вечером,

утром ранним ли

не будил тебя

телеграммами.

Речью льстивою

не задабривал,

горностаями

не задаривал.

Лишь одел тебя

в рифмы звонкие —

и ушла, прошла

ты сторонкою.

Но не падай в грязь,

злостью донято,

сердце мудрое,

зла не помни ты.

И пускай в груди

боль неистова,

обернись, любовь,

песней чистою!

Уходящие женщины

Это было и есть —

слышал, видел и знаю,

и вчера, и сегодня —

это явь, а не сон:

наша вечная боль,

наша совесть больная —

уходящие женщины

всех времен и племен.

Чьи-то дочери вы,

чьи-то матери, может,

и — ничейные жены

с незапамятных лет.

Тут Венера-богиня —

и та не поможет,

да и что ей до наших

человеческих бед!

Вам о счастье мечталось.

За что ж наказанье?

Кто-то жесткий да гладкий,

вас не понял опять —

и, из сердца изгнав,

на порог указали.

Нелегко безответным

за себя постоять.

Лишь оглянетесь вы

в миг тяжелой утраты,

никого не растрогав

молчаливой мольбой,

и на скорбных плечах,

без вины виноваты,

все обиды земные

понесете с собой.

Мать моя

Никаких богатств не завещала,

лишь улыбку добрую дала:

пронести по жизни наказала

этот лучик света и тепла.

Может быть, оно и неудобно

дорогим наследством козырять,

вырос я улыбчивым и добрым,

на нее похожим, говорят.

Но недолгим было ликованье.

мир велик, суров и незнаком.

очень скоро в розовом тумане

потянуло первым холодком.

Да, вручить подарок ты вручила,

не терять велела, не терять,

ну, а как сберечь, не научила,

мама, недогадливая мать.

И опять запуталась дорога,

завела в житейскую пургу,

и в плену привычного восторга

пребывать я больше не могу.

Допекла неведомая порча

или что другое, не пойму:

чем глаза внимательней и зорче,

тем больнее сердцу моему.

Дорогая, трудно мне и страшно,

ты меня, угрюмого прости:

не сумел подарок твой отважно,

без потерь по жизни пронести.

Будут люди

Теплоходы снуют по Оби.

А баяны поют о любви

на реке в голубом далеке.

И душа у меня налегке.

Я с тобою сегодня плыву

в этот день выходной в синеву,

где над теплой волною обской

не проносится дым заводской.

И кого только рядышком нет!

Созидатели лунных ракет,

повелители гулких станков,

сочинители пылких стихов.

Позабыты меж нами чины —

мы во власти смолистой сосны,

и цветов, и лазури речной

в этот солнечный день выходной.

Каждый полон сегодня с утра

и взаимной любви, и добра,

будто накипь с души без следа

выжгло солнце и смыла вода.

К твоему я склоняюсь плечу,

я сейчас засмеюсь-закричу:

— Если можешь, сильней полюби.

Вон баяны поют на Оби!

И в глаза дорогие смотрю:

— Ничего не забудь, — говорю.

— Понесется годов череда —

станут люди такими тогда

навсегда, навсегда!

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация