О ВОЙНЕ, МИРЕ И ЛЮБВИ

      8  ф е в  р а л я — день рождения сибирского поэта Ивана Матвеевича Ветлугина (настоящая фамилия Иост).

      Родился он в  1 9 2 1  г о д у  в селе Омутское Алтайского края. Детство и юность прошли в городе Камень-на-Оби Алтайского края. После окончания десятилетки преподавал русский язык и литературу в сельской школе. Позже перешел на журналистскую работу. Был сотрудником газет «Алтайская правда», «Красноярский комсомолец» и «Красноярский рабочий». Участник Великой Отечественной воны. Командовал отделением в строительном батальоне. В 1946 году после демобилизации И. Ветлугин приехал в Новосибирск, с которым была связана вся его дальнейшая судьба. Работал в газете «Советская Сибирь», заведовал отделом поэзии в журнале «Сибирские огни».

      Стихи И. Ветлугин начал писать еще в ранней юности, а дебютировал с ними на страницах периодической печати в 1937 году. Публиковался в журналах «Октябрь», «Смена», «Огонек», «Сибирские огни». В 1950 году в Новосибирске вышел первый сборник стихов И. Ветлугина «В одном направлении». Автор многих поэтических книг, изданных в Новосибирске и Москве. Член Союза писателей СССР.

      Умер И. Ветлугин  2 3  и ю л я  1 9 9 9  г о д а   в Новосибирске.

 

И. Ветлугин — из поколения поэтов, для которых самой тяжелой, но и самой яркой главой биографии явилась Великая Отечественная война. Память о ней стала для И. Ветлугина своего рода камертоном по которому он сверял чувства, дела и поступки  идущих на смену поколений. Прочной преемственной связью-нитью прошиты многие стихи И. Ветлугина. В этом отношении очень показательно его стихотворение «Два эшелона»: 1945, 1954». «По тем же рельсам», по которым, свершив свой ратный подвиг, возвращались отцы-победители, через девять лет отправляются «на первый подвиг свой (целинный — А.Г.) сыновья».

Тяжелый груз военных воспоминаний и впечатлений не помешал И. Ветлугину увидеть мирные созидательные будни страны. Они органично вписываются в его поэтический мир. Тематические пристрастия И. Ветлугина при этом разнообразны. Так, отдавая щедрую дань деревенской теме, он с неменьшим вдохновением воспевает город. В «лирическом репортаже» «В моем городе» И. Ветлугин запечатлевает в сознании читателей поэтически страстный и волнующий образ «столицы Сибири».

Важным свойством поэта Ветлугина была социальная направленность его творчества. Он был одним из тех литераторов, которые, по словам критика В. Коржева, «сознательно подчиняют свое творчество требованиям и задачам быстротекущего дня». Но оставался при этом проникновенным лириком.

 

Алексей Горшенин

 

 

Советуем прочесть

 

Книги И. Ветлугина:

Стихи. («Библиотека сибирской поэзии»). — Новосибирск, 1966.

Долг. Стихи. — Новосибирск, 1980.

За достижением возраста. Стихи и поэмы. — Новосибирск, 1991.

Об И. Ветлугине:

Коржев В. На рабочей основе жизни. // В. Коржев. Под высоким накалом эпохи. — Новосибирск. 1984.

 

 

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Сверстнику

Нам порою дают за тридцать

по лучистым морщинкам у глаз.

Что поделаешь, если лица

в двадцать три постарели у нас.

Горе было таким тяжелым,

только вспомнишь — захватит дух.

Шло оно по цветущим селам,

превращая девчат в старух.

Чтобы девушки не поседели,

чтобы жили они, не скорбя,

мы юнцами надели шинели,

горе приняли — на себя.

На исходном рубеже

На исходном рубеже атаки

нету слов «позднее» и «потом».

На исходном рубеже атаки

ловят воздух пересохшим ртом,

пишут письма на клочке бумаги,

вспоминая дом свой, отчий край.

На исходном рубеже атаки

говорят суровое «прощай»…

Вот сюда, где веет холод смерти,

я с собой письмо свое принес.

Что хранил я в маленьком конверте,

пролетевшем десять тысяч верст, —

пару строчек о погоде хмурой,

о весне, о звоне первых струй,

или твой проверенный цензурой

тысячный воздушный поцелуй?!

Я не знал, какую нес с собою —

грустную иль радостную весть.

Мне письмо вручили перед боем,

не спросив, успею ли прочесть.

Тяжела была на сердце накипь —

где-то край мой, где-то отчий дом?..

На исходном рубеже атаки

ничего не делают «потом».

Торопись — или огнем и ветром

захлестнет неистовый поток!

…На ладонь мне выпал из конверта

бережно засушенный цветок.

Как смешно,

нет, странно все на свете!

Перед тем, как броситься в штыки,

я дышу на хрупкие,

на эти

высохшие в книги лепестки.

Я дышу…

Но как цветов названье?

Что-то помню, смутно, как во сне…

Не они ли в матовом стакане

у тебя стояли на столе?!

За окном —

почти бумажный вырез

синих гор…

Мерцание реки…

Я же знаю, где они раскрылись —

жаркие, как пламя, огоньки!

Нужно им,

в огонь и в жизнь влюбленным,

чтобы солнце было на виду,

и они, рассыпавшись по склонам,

как бойцы, штурмуют высоту.

Нас на смертном рубеже — немало!

Чтоб помочь мне —

на передний край,

громыхая залпами обвалов,

движется разгневанный Алтай.

Подошли леса, цветы и злаки —

сколько жизни, света и тепла!

На исходном рубеже атаки

вся Отчизна нынче залегла.

* * *

Он в госпитале

в первый раз

после бинтов взглянул на лица

и подозвал сестру:

— Сестрица,

нельзя ли зеркальце у вас?..

Тайком поднес его к лицу,

и плечи дрогнули,

и долго

молчал боец.

Затем слезу

смахнул с зеркального осколка

и, всё обдумав наперед,

доверчиво сказал соседу:

— Пожалуй, не такого ждет…

Ну, что ж! Я все-таки… поеду.

…Стоял, сутулясь, у окна,

и сердце билось учащенно.

А за окном цвела весна,

плескались алые знамена,

шли люди на вокзал,

бойцам

несли цветы и руки жали.

Не по лицу, а по глазам

они друг друга узнавали.

Любовь доверчива была,

и мой товарищ это видел…

Как хорошо,

что не обидел

он ту,

которая ждала!

* * *

Если б не каска и не погоны,

если б не матовый ствол автомата,

был бы похож он сейчас, запыленный,

на землепашца,

не на солдата.

Если б не город под пологом черным,

если б простор за домами был виден,

если б шагал он по нашей Подгорной,

а не по сумрачной

Унтер ден Линден, —

на крупных ладонях заметив мозоли

и на лице его капельки пота,

люди сказали б:

— Наверное, с поля.

Жаркой была на участке

работа!..

Признание в любви

…Немало чудесных краев мне известно,

полкарты давно заучил назубок.

Однако не в поисках лучшего места

я ездил на запад,

на юг,

на восток.

Нет, землю свою

не с перронов я видел.

На ней ведь не только вокзалы стоят.

В одни города

я входил как строитель.

Другие

в войну защищал как солдат.

Навеки судьба меня с ними сроднила.

Они навсегда в мою память вошли.

Но все-таки был он,

но все-таки был он —

еще один город

на карте Земли.

Иные — древнее, нарядней, известней.

Их столько хороших, что просто не счесть.

Но все-таки есть он,

но все-таки есть он—

единственный город.

Он все-таки

есть!

И суть тут совсем не в какой-то причуде.

Мы новые строим вокруг города.

А все-таки будет,

а все-таки будет,

он будет,

мой город,

мне ближе всегда.

Со многими схожий, но все же один он.

Я строил его,

здесь любил я и рос…

Так что же выходит,

и свет на нем клином

сошелся? —

предвижу я трезвый вопрос.

Не знаю,

сошелся ли свет на нем белый.

К чему здесь сравненья

с Вселенною целой!

Страна велика.

Еще больше планета…

Но если нельзя

обойтись без ответа,

я, землю родную, узнав не по книгам,

скажу,

своим городом славным гордясь,

любовь моя

к нашей отчизне великой

на нем,

словно в фокусе линзы сошлась.

Он вот он,

меня обступил этажами,

и праздник и будни в себе совместив.

В нем вижу я облик и душу Державы.

Он — дом мой,

он — цех мой,

он — мой коллектив.

Черты урожая

Я художников не осуждаю,

что порой они так легко

для солидности Урожаю

подрисовывают брюшко.

Он такой, что и в сто обхватов

Не охватишь его, да что ж?

На ленивцев и бюрократов

он ни капельки не похож.

Даже радостно, честное слово,

что, с какой стороны ни взглянуть,

в этой тучности многопудовой

совершенно иная суть.

Если степь в золотом кипенье,

если жатве подходит срок,

даже самой заядлой лени

начинает мешать жирок.

И в приемных таких, откуда

к «самому» ни за что не попасть,

в эти дни происходит чудо:

секретарши теряют власть.

Прямо с поля, плащей не снимая,

входят люди в любой кабинет.

у товарища Урожая

очень веский авторитет.

* * * *

Еще безмолвную, сквозную,

степным открытую ветрам,

за фермой рощу молодую

морозец щиплет по утрам.

Еще нет-нет да в ночь нежданно

озерной нашей Барабе

зима отчаянным бураном

напомнит гневно о себе.

Но после непроглядной ночи

ручьи опять вовсю звенят,

и из готовых к взрыву почек

густой струится аромат.

И в пробудившихся просторах

за ближним ласковым леском

в цилиндрах тракторных моторов

уже рокочет вешний гром.

Уходя из одиночества

Уходя из одиночества,

как из дома ухожу,

снова ваше имя-отчество

про себя произношу.

Положению несносному

я и сам дивлюсь подчас,

но уж очень не по-взрослому,

робко думаю о вас.

И, себе на удивление,

как-то даже не стыжусь,

что всегда лишь в отдалении,

где-то сбоку нахожусь.

А встречать мне вас рискованно.

я на первом же шагу

покажу, что быть раскованным

не сумею, не смогу.

Вы совсем с другого полюса.

Вас возвышенно любя,

не хочу я —

так мне боязно —

низводить вас до себя.

Все развеется, рассеется,

как предутренний дымок,

я пока могу надеяться,

что и я не одинок.

Потому из одиночества,

как из дома ухожу,

если ваше имя-отчество

про себя произношу.

Железные двери

В квартирах

с дверями из стали

и листового железа

мы одинокими стали,

а это — увы! — не полезно.

На окнах — стальные решетки.

Они — изнутри и снаружи —

не помогают все-таки

ни от ворья, ни от стужи.

А жизнь потускнела немножко,

стыдливее стала, зазорнее,

когда на домашних окошках

решетки,

хотя и узорные.

Мне поучать вас не хочется,

лишь опыт свой

вам доверю:

нету страшней одиночества,

чем за железной дверью!

Сделана дверь замечательно,

никто к вам теперь

не вломится,

но можно ведь окончательно

из-за нее раззнакомиться.

* * *

Неужто я мыслю и мелко и узко,

и сам —

словно в тесной реке на мели,

и мне не по силам такая нагрузка,

что время взвалило на плечи мои?!

Сменить образ жизни

трудней, чем одежду,

и то, что любил ты, —

нельзя за порог,

так, может, сидеть и лелеять надежду,

что будет поменьше забот и тревог?!

А может, пора примириться с нагрузкой,

удариться в труд, засучив рукава,

как в пляс ударяются

с лихостью русской —

эх, елки метелки, трава-мурава!

В прощальную минуту

Скончался мой друг,

он был много моложе.

Болел, сознавая, что дни сочтены.

Стою я, сутулясь, у смертного ложа.

И горе.

И словно бы чувство вины.

Да нет, не вины!

На неловкость похоже.

Все как-то не так

этим тягостным днем:

я, старый,

сутулюсь у смертного ложа,

а он, молодой,

костенеет на нем.

Дела его добрые я не итожу,

неведом и счет неоконченных дел,

но если б с мое —

хоть с мое бы! —

он прожил,

то сколько бы сделать

еще он успел!

Я радуюсь тебе

Я радуюсь тебе, разумный мир,

задуманный и сотворенный в будни, —

многоэтажью солнечных квартир

и булке хлеба,

что лежит на блюде.

Станкам, плугам, ракетам голубым,

штурмующим извечных тайн вершины.

Садам, бульварам, трубам заводским

и вам, с завидной памятью машины.

Разнообразен ты и многолик,

великий мир, во всем подобный чуду.

Я окружен тобой, к тебе привык,

но до последних дней, наверно,

буду тебе дивиться и светлеть лицом

и вглядываться жадно и ревниво

в того, кто ранним утром гонит сон

и тянется к часам нетерпеливо.

В тяжелых росах нежатся цветы.

А он встает,

всесильный и всевластный —

создатель твой.

И, значит, снова ты

мудрее будешь

И многообразней.

И, значит, снова с утренних минут

до самого вечернего отбоя

мне руки будет жечь

рабочий зуд,

завистливую совесть беспокоя.

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация