«ПО ЖИЗНИ ВЫМОЩЕННОЙ ГОРЕМ…»

            3 0  м а я  — день рождения сибирского поэта и прозаика Аркадия (Адия) Кутилова.

            Родился он в  1 9 4 0  г о д у  в таежной деревне Рысьи Иркутской области. С окончанием Великой Отечественной войны и после смерти отца семья Кутиловых перебирается на жительство в Омскую область, в село Бражниково, где и проходят его детство и юность поэта.

             Учился в сельской школе, потом поступил на двухгодичные заочное отделение рисунка и живописиМосковского университета культуры им. Н.К. Крупской. Работал заведующим сельским клубом и одноверенно художником-оформителем. Служил в армии, но после отравления антифризом в тяжелейшем депрессивном состоянии А. Кутилов был демобилизован и некоторое время работал в районных газетах Иркутской и Омской областей. С конца 1960-х годов, потеряв почти одновременно родных, семью работу, А. Кутилов около двух десятилетий (практически до самой смерти) бродяжничал по городам и весям, ночуя на вокзалах, чердаках, в подвалах, узлах теплотрасс и даже на кладбищах. Привлекался он и к принудительному психиатрическому лечению, к уголовной ответственности за тунеядство и бродяжничество.

              Стихи А. Кутилов начал писать в семнадцать лет. До этого страстно увлекался живописью. Первая его поэтическая подборка появились в 1965 года в омской газете «Молодой сибиряк» и сборнике «Тропинка на Парнас». Но еще раньше, на семинаре молодых литераторов в Смоленске творчество А. Кутилова заметили и высоко оценили мэтры советской поэзии А. Твардовский и Н. Рыленков.

              Первая же книга А. Кутилова — «Провинциальная пристань» (1990) — появилась в Омске лишь через пять лет после смерти поэта.

             В  и ю л е  1 9 8 5  г о д а  умер при невыясненных обстоятельствах (труп бродяги, в котором признали А. Кутилова, нашли в одном из скверов Омска), место его захоронения неизвестно.

             После гибели стихи А. Кутилова включались в различные поэтические антологии: «Русская муза XX века», «Строфы века», в переводе на английский «Русская антология  столетия « (Лондон) и др. Одна из библиотек Омска носит его имя. Об А. Кутилове сняты три фильма. А в 2010 году в Омске был поставлен памятник поэту-бомжу, которого за рубежом называют «русским Франсуа Вийоном».

 

Творчество А. Кутилова многообразно и разнопланово. Нравственность и духовность, философия и история, война и политика, социальные проблемы и искусство… — все это так или иначе присутствует в его произведениях.

А начинал А. Кутилов с прекрасных стихов о природе, с «таежной» и любовной лирики, поражавшей богатством эмоций, красок, свежестью чувств, неповторимой интонацией, неожиданностью поэтических находок.

И он, безусловно, мог при жизни многого как художник достичь (ему уже с первых шагов по литературной стезе пророчили большое будущее), если б захотел и сумел приспособиться к окружающей его действительности (а творческий пик А. Кутилова приходится на семидесятые годы прошлого века — годы так называемого «застоя»). Но он предпочел оставаться «свободным человеком в несвободной стране». Поэтому его поэзия с годами становилась все более хлесткой, сатирически разящей.

А. Кутилов, по сути, бросил вызов Системе, и она отреагировала на него, как на злейшего врага. Поэта стали преследовать за бродяжничество, «литературные и политические скандалы», которые он время от времени устраивал. Газеты перестали печатать А. Кутилова, стихи его были объявлены антисоветскими, даже на само имя поэта было наложено табу. С середины 1970-х и до кончины А. Кутилов писал без всякой надежды увидеть свои произведения опубликованными. Однако, несмотря на драматизм собственной судьбы, в произведениях А. Кутилова нет озлобленности или смертельной обиды на всех и вся, хотя присутствует в них и горечь, и тоска, а подчас и отчаяние.

А. Кутилов не дожил до своих книг. Но сделанное им по достоинству оценили как простые почитатели его таланта, так и признанные мастера слова. «По уровню Кутилов сопоставим с Рубцовым», — говорил Виктор Астафьев. А Евгений Евтушенко сравнивал его с Владимиром Высоцким, находя линию их соприкосновения в том, что оба восставали против подавления личности государством. А омский поэт Владимир Макаров в предисловии к первому сборнику своего трагически ушедшего земляка писал:

«Судьба дала Кутилову право говорить о самых явных земных категориях, говорить остро и убедительно, потому что был он наделен он редкостным поэтическим даром. И пусть не успел он полностью реализоваться, но остались его его необычные фантастические рисунки, осталась его острая пластичная проза, осталась, наконец, память о поэте в сердцах его друзей».

И благодаря этой памяти сегодня творчество одного из самобытнейших сибирских писателей второй половины XX века возвращается читателю.

 

Алексей Горшенин

 

 

Рекомендуем прочесть

Книги А. Кутилова:

Провинциальная пристань. Стихи. — Омск, 1990.

Скелет звезды. Стихи, поэмы, проза. — Омск, 1998.

Об А. Кутилове:

Великосельский. Г. Опознан, но не востребован. // А. Кутилов. Скелет звезды. — Омск, 1998.

Кутилов Аркадий (Адий) Павлович. // А. Горшенин. Литература и писатели Сибири. Энциклопедическое издание. — Новосибирск, 1998.

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

* * *

А в детстве все до мелочей

полно значения и смысла:

и белый свет, и тьма ночей,

крыло, весло и коромысло…

И чешуя пятнистых щук,

цыпленок, коршуном убитый,

и крик совы, и майский жук,

и луг, литовкою побритый.

Как в кровь — молекула вина,

как в чуткий мозг — стихотворенье,

как в ночь июльскую — луна, —

в сознанье входит точка зренья.

* * *

Без картинных агоний,

в тон земной простоте,

поклоняются кони

лишь траве и воде.

* * *

Олень бежал, олень устал…

Рога бы сбросить: так мешают!

И смерть близка, но сбрось рога,

тогда оленем не признают!

* * *

Варвар

Идет полями и лесами,

идет ромашковым ковром —

мужик с невинными глазами,

с фамильным тонким топором.

Душа в лирической истоме,

в мазутной неге сапоги…

Под ним земля тихонько стонет,

пред ним дрожат березняки.

Он понимает птичьи вопли,

он любит беличью возню…

Он колья, жерди и оглобли

считает прямо на корню.

Легко живет топорным счастьем,

листает весело рубли…

Трудолюбив, хороший мастер, —

и тем опасней для земли!

Моя избушка

Живу в таинственном местечке,

в краю запуганных зверей.

Моя избушка возле речки

стоит без окон и дверей.

Окно и дверь на зорьке ясной

унес сохатый на рогах.

Погожей ночью и в ненастье

мой сон черемухой пропах.

Налево — согра, справа — ельник…

Разрыв-трава, трава-поклон,

ромашка, донник, можжевельник,

анчар, черемуха и клен…

Зверья не видно… Научилось

внезапно прятаться зверье.

Любой хорек, скажи на милость,

почует издали ружье.

Покоя нет лесному богу,

грохочут взрывы круглый год…

Бульдозер, рухнувший в берлогу,

как мамонт пойманный ревет.

* * *

Синий ветер, просвистывай чащи!

Начинается время дождей…

Березняк, будто пес одичавший,

стал бояться сутулых людей.

У сутулых, когда-то любивших

молчаливый таинственный бор,

согревая ладонь топорищем,

тускло светится мокрый топор.

И всю ночь у голодных печурок

будет грусть берестой шелестеть,

и сутулые будут сидеть

над охапкой березовых чурок…

А весной — чья-то тень голубая

подползет к полумертвому пню…

Человека березка любая

оправдает за слабость к огню.

* * *

Два ствола, как крылья за спиной,

задевают сосенки да елки…

Освистали рябчики весной

громовой дебют моей двустволки.

Терпкий вкус черемух и брусник

запиваю спиртом или чагой.

Нагадал мне пьяненький лесник

вечно быть охотником-бродягой.

Вечно караулить водопой

звезд и фантастических видений,

горевать над дивною судьбой

одиноких женщин и растений.

* * *

Люблю я, сбросив «тулку» с плеч,

смотреть, как утка воду пашет,

но диалектика-картечь,

порой, обратное докажет.

Природа слушает шаги, —

с добром иль злом я к ней являюсь…

Я НЕ ЛЮБЛЮ, взводя курки,

и НЕ ЛЮБЛЮ, когда стреляю.

И не люблю, как стонет зверь,

и не люблю, как плачет птица…

Природа ЛЮБИТ нас, поверь!

Иначе нам бы не родиться…

Сыч ненавидит из дупла,

но утка любит из болота…

Спи, диалектика, в стволах!..

…Такая вот, моя охота.

Зимний лес

Стынут сосны и елочки,

лес не радует взгляд.

Лес оделся с иголочки

в белосмертный халат.

Как старик на кровати,

обреченный на смерть…

Как в больничной палате,

только доктор — медведь.

Это издали мнится,

это кажется так…

Но порхают синицы,

снегири — на кустах…

И к осинам щекою

прижимаясь, как сын,

слышишь, бьется живое

в сердцевинах осин.

Дорога в рай

Дорога в рай проходит согрой,

идти по ней всего денек…

Дорога в рай — проселок мокрый,

разбитый тысячами ног.

Весь день — кусты, цветы и пчелы,

и журавля далекий стон…

Ты вновь беспечный и веселый,

и снова в детстве золотом.

Непобежденный, всемогущий,

твой взгляд опять острей ножа.

…А на закате, в райских кущах,

заплачет пленная душа.

* * *

Я вам пишу звездой падучей,

крылом лебяжьим по весне…

Я вам пишу про дикий случай

явленья вашего ко мне.

Пишу о том, как пел несмело:

взойди, взойди, моя заря!..

Я ради вас талант подделал,

как орден скифского царя…

Как я дружу с нейтронным веком,

как ярким словом дорожу…

И как не стал я человеком,

я вам пишу…

* * *

Румяный ангел и змея —

любви изысканное блюдо.

Любовь всеядна, как свинья, —

весьма прожорливое чудо.

Для нас с тобой — и тьма и свет,

и дождь поет, и гром бузует…

Немым становится поэт,

за мир фельдмаршал голосует.

Христос, доступный, как во сне,

у наших ног комочком сжался.

И с диким визгом по стерне

табун художников промчался.

* * *

Пусть жизнь и выпита до дна,

до адских мук совсем немножко,

товарищ, верь! Взойдет она —

твоя грядущая картошка!

* * *

Смешная, бескорыстная,

без лишних позолот,

преступная и быстрая,

горячая, как лед,

удушливая, летняя,

сухая, как зола, —

любовь моя последняя,

спасибо, что была!

Этажи

В твоей измученной душе

темно на первом этаже…

В шестнадцать лет, давным-давно

разбита лампочка… Темно.

Второй этаж — скорбит душа:

кино — вино — и анаша…

На третьем — книги возлюбя —

пустые поиски себя.

Четвертый, пятый и шестой —

пустила мужа на постой.

Держи-хватай-продай-купи…

Душа металась на цепи.

И вот чердак. Конец пути,

и равнодушие в груди.

— Вам повторить? — спросили вдруг.

Но — пара выброшенных рук

и тихий шепот: «Не хочу…

Ты лучше тонкую свечу

поставь на первом этаже, —

там кто-то мечется уже».

* * *

Не пойму я тебя, иноверца,

наши взгляды давно разошлись…

Расстоянье от сердца до сердца —

может, час, может, целая жизнь…

Через чащу добра и порока,

сквозь уступки, пинки и тычки…

…А прямая до сердца дорога —

не длиннее вот этой строки.

* * *

Горжусь своим культурным бытом,

я — современный негодяй.

Двадцатым веком я воспитан,

не словом «на», а словом «дай».

Я — покоренный — непокорен!

Я не гожусь на колбасу!

По жизни, вымощенной горем,

с большим достоинством ползу!

* * *

Эх, Аркаша, нам ли горевать

в двух шагах от ядерного взрыва!..

Знай работу, «телек» и кровать,

да в субботу — пять бутылок пива.

Соблюдай умеренность в любви,

не умей свистать разбойным свистом.

И во сне удачу не зови,

и не пей с лихим авантюристом.

Не теряй ни сон, ни аппетит,

пусть душа от горестей не хмурится…

И к тебе, конечно, прилетит

птица счастья — бройлерная курица.

* * *

В жизни главное — не шептаться,

не ласкаться к чужим ушам…

Безголосие — повод сдаться

в плен событиям и вещам.

Безголосием — не открыться,

будь хоть пушкинских ты кровей…

Крикни грозно, как пьяный рыцарь, —

и слетят купола с церквей!

Все проблемы решатся разом…

Жизнь — комедия, не балет…

Лишь сомненью доверься, разум,

как глушителю — пистолет.

* * *

Цвести бесцветно.

А сгореть бесследно.

Служить сто лет,

как стремя,

как стрела…

Всем помогать —

но только незаметно,

как формула

Эйнштейну

помогла!

Не выбирать,

что важно, что полезно.

Не обсуждать.

Врагов рубить

сплеча.

Работать бескорыстно,

безвозмездно,

как Пушкину

работала свеча.

Смогу ли я?

А ты?

А наши дети?..

Сегодня, завтра и надолго впредь?..

Нет повести

печальнее на свете,

чем быть никем —

и тем же

умереть.

«Солнцедар»

Хоть в ларьках «рассыпухи» избыток,

хоть портвейн я по праздникам пью…

«Солнцедар» — мой любимый напиток, —

в этот раз я тебя воспою.

Всех мыслителей допинг коронный,

фиолетовый зверь «Солнцедар»…

Сам Ермак, «Солнцедаром» взбодренный,

колошматил непьющих татар.

Презираю и вермут и брагу, —

что за хмель без кислотных примет?!

«Солнцедаром» плесни на собаку —

и собака облезет в момент!

Им приятно подпаивать милку,

он хорош для семейных атак…

Брось под танк «Солнцедара» бутылку —

зарычит и скопытится танк!

Всолнцедарившись, вижу, как встарь я, —

пляшет стол и хохочет диван…

Дашка, Дарья моя, Солнцедарья,

что ж ты рвешь на себе сарафан?!

«Солнцедар» — добровольная пытка,

детектив, нервотрепка, пожар…

Рупь с полтиной — бутылка напитка,

а какой сторублевый кошмар!

* * *

Сидели двое: Я и Я же, —

один поэт, другой — пиит.

Вошла не женщина, а даже,

скорее девочка на вид.

В лице отсутствует помада,

одежды — ноль, глаза — чисты.

И мы не знали, что ей надо,

перепугавшись наготы.

(А ведь на улице ненастье,

так хоть бы зонтик или плед…)

Пиит смутился, буркнул:

— Драсьте!

— Большой привет! — сказал поэт.

А мысли ринулись по кругу:

ведь это Правда! Наша тень!..

Мы врем частенько даже другу,

а уж себе-то каждый день.

На Правду все мои надежды,

Она спасет — и вгонит в гроб!

Но так вот в лоб?.. и без одежды?..

Мы не привыкли прямо в лоб.

Наш славный стыд стоит на страже,

и пьяный бред, и даже блат…

…Переглянулись Я и Я же —

и Правде бросили халат.

Пасынок

Когда-нибудь вечером синим,

без дум, без любви и мечты,

я вдруг попрощаюсь с Россией,

и стану с Россией на «ты»…

Зачем ты меня не любила,

терпела, стыдливо кривясь?..

В припадках беззлобного пыла

с тобой я налаживал связь…

Покорный твоим обещаньям,

признания ждал много лет…

Возьми же теперь на прощанье

моей головы амулет!

Прощай и забудь кривотолки.

Ведь люди чего не наврут!

…Курки моей верной двустволки

чичакнут и станут во фрунт!

К исходу лирической ночи,

как раз на коровьем реву,

бровями взмахнут мои очи

и шумно взлетят в синеву.

* * *

Стихи мои, грехи мои святые,

плодливые, как гибельный микроб…

Учуяв смерти признаки простые,

я для грехов собью особый гроб.

И сей сундук учтиво и галантно

потомок мой достанет из земли…

И вдруг — сквозь жесть

и холод эсперанто —

потомку в сердце

грянут журавли!

И дрогнет мир от этой чистой песни,

и дрогну я в своем покойном сне…

Моя задача выполнена с честью:

потомок плачет.

Может обо мне…

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация