ПОЭТИЧЕСКИЙ ГЕРКУЛЕС ЛЕОНИДА МАРТЫНОВА

 

2 2  (9 по ст. стилю)  1 9 0 5  г о д а  — день рождения известного русского поэта и прозаика Леонида Николаевича Мартынова.

             

               Родился он в Омске. Детство его прошло на Транссибирской магистрали, в служебном вагоне отца — техника путей сообщения и гидротехника. Окончил Омскую гимназию. 1920-е годы провел в странствиях. География их разнообразна: Москва, озеро Балхаш, Алтай, Турксиб, Барабинская степь, урманы Прииртышья… Был сборщиком лекарственных трав, сельским книгоношей, пропагандистом на агитсамолете, рабочим гидротехнической экспедиции, журналистом… Все это находило свое отражение не только в стихах, но и в корреспонденциях, очерках, которые Л. Мартынов публиковал в газетах «Советская Сибирь», «Рабочий путь», в журналах «Сибирские огни», «Настоящее», «Звезда». Очерки составляли и вышедшую в 1929 году в Москве его первую книгу «Грубый корм». Поэтический же дебют Л. Мартынова состоялся в 1921 году в омском журнале «Искусство».

              В  1932 году Л. Мартынов был арестован по так называемому делу «Сибирских поэтов». Вместе с П. Васильевым, Н. Ановым, Е Забелиным, Л. Черноморцевым его обвинили в антисоветских настроениях и выслали. Несколько лет Л. Мартынов провел сначала в Ярославле, потом в Архангельске и Вологде. В редакции вологодской газеты «Красный Север» он встретил свою будущую жену Нину Анатольевну, работавшую там секретарем-машинисткой. В конце 1935 года с нею он вернулся в Омск и поселился в деревянном доме на улице Красных зорь. Здесь в основном и был создан его знаменитый свод исторических поэм. Здесь же, в Омске, в 1939 году вышел и первый поэтический сборник Л. Мартынова «Стихи и поэмы».

            В годы Великой Отечественной войны Л. Мартынов много сил отдавал оперативной газетной работе, деятельно участвовал в выходивших в Омске «Окнах ТАСС». Не оставлял и работу над стихами, о чем свидетельствуют книги этих лет «Жар-цвет» и «Эрцинский лес», появившиеся в Омске в 1944 и 1946 годах. После войны Л. Мартынов переехал в Москву.

            А в 1946 году поэта обвинили в «уходе от действительности и «непринятии современности», и он на 10 лет выпал из литературного процесса, пока в 1955 году в Москве не вышла его новая книга «Стихи». Началось триумфальное шествие поэта. Творчество Л. Мартынова послевоенных десятилетий получило высокую оценку: за книгу «Первородство  он был удостоен в 1966 году Государственной премии РСФСР им. А.М. Горького, а в 1974 году за книгу «Гиперболы» — государственной премии СССР.

Умер  2 1  и ю н я  1 9 8 0  г о д а  в Москве.

 

Вообще это был удивительный поэт! Обнаруживаясь каждый раз неожиданной гранью, и себе прежнему вроде бы противореча, он оставался цельным поэтическим существом, возводившим уникальное во всех отношениях литературное здание, характерное в лучших своих стихах метафорической сгущенностью и какой-то особенной художественной плотностью.

Но дело не только в причудливой образности. По своему внутреннему складу и характеру дарования Л. Мартынов — поэт-исследователь, поэт-ученый и философ. Он и писал иной раз так, что его мало было просто читать — следовало еще и напряженно вникать в текст, докапываться до истинного смысла сказанного. Не случайно многие почитатели таланта Л. Мартынова отмечали как одно из главных качеств его поэтики — умный, часто неожиданный подтекст. Что, впрочем, вовсе не значило, будто писал он чересчур сложно или заумно (хотя и такие нарекания в его адрес были). Напротив, по свидетельству его современника Сергея Маркова, «он брал обычно самые что ни на есть прозаические слова, но сочетал их так, что они становились поэтической речью, только ему одному присущей». Другое дело, что поистине неуемная страсть к познанию (а Мартынов прекрасно разбирался в истории, философии, географии и даже некоторых точных науках) вольно или невольно вела к мыслительной и интеллектуальной насыщенности стиха, становившейся примечательной его особенностью.

Но свое истинное поэтическое лицо Л. Мартынов обрел не сразу. В творческой его жизни было немало метаморфоз. Ну а ключ к пониманию поэтической биографии Л. Мартынова можно найти в стихотворении о Геркулесе:

 

Мне кажется, что я воскрес.

Я жил. Я звался Геркулес.

Три тысячи пудов я весил,

С корнями вырывал я лес,

Рукой тянулся до небес,

Садясь, ломал я спинки кресел.

И умер я… И вот воскрес:

Нормальный рост, нормальный вес —

Я стал как все. Я добр и весел,

Я не ломаю спинки кресел…

И, все-таки, я Геркулес.

 

Поэтический Геркулес Л. Мартынова первые признаки жизни стал подавать в начале 1920-х годов, заявляя себя футуристом и романтиком. И это, в общем, не удивительно, если вспомнить, что десятилетним мальчиком он прочел стихи, во многом определившие его будущее (то был Маяковский — футурист в «желтой кофте»), а шестнадцатилетним юношей, едва окончившим пять классов гимназии, примкнул к группе омских футуристов. В юношеских стихах начинающий футурист писал, что «пахнут землей и тулупами девушки наших дней». На футуристических дрожжах поднималась поэтическая опара будущего Л. Мартынова.

Но как непрост был зрелый Л. Мартынов, так не однозначна и его ранняя поэзия. С одной стороны, фантастические корабли, плывущие высоко над городом («Воздушные фрегаты»), а с другой — совершенно реалистичное и конкретное («сахар был сладок и соль солона») в стихотворении о портовых грузчиках. Однако противоречие тут кажущееся. Разные по стилевой окраске стихи держатся, опять же, на глубоком и емком метафорическом подтексте, в котором находит отражение поэтический взгляд Л. Мартынова, характерный именно соединением фантастического и реального, сказочного и обыденного.

Особенность эта лучше и отчетливей всего, пожалуй, проявилась в любимой мартыновской теме Лукоморья. В стихотворных рассказах Л. Мартынова о волшебной стране действительность перемешана с вымыслом, а реальные очертания жизни невозможно, как правило, отделить от прозрений и дерзких фантазий поэта.

Стихотворение «Лукоморье», написанное в 1937 году после таких его замечательных стихов, как «Река Тишина» и «Подсолнух» и ставшее началом одноименного цикла, в определенной мере можно считать в творчестве Л. Мартынова этапным. Поэт был в это время в возрасте Христа и в поре наступившей литературной и человеческой зрелости, его поэтический Геркулес прочно вставал на ноги. Ну, а Лукоморье и «воздушные фрегаты» стали сквозными образами всей его поэзии.

Любопытно, что Лукоморье отзовется в дальнейшем не только в его лирике, но и в его военной публицистике. Л. Мартынов публикует очерк «Лукоморье», вызвавший большой читательский резонанс. Несколько позже появляется брошюра «Вперед, за наше Лукоморье!», где очерк дополнен откликами фронтовиков. Не оставлял Л. Мартынов и работу над стихами. По отзыву критика Виктора Уткова, в них «отчетливо видишь стремление поэта к наиболее яркому, сильному и доходчивому выражению мыслей и чувств, владевших людьми в те трудные годы, ощутим недюжинный темперамент поэта». А как писал сам Л. Мартынов в автобиографии, «тема о потерянном и вновь обретенном Лукоморье стала основной темой моих стихов в дни Великой Отечественной войны… Я повествовал, как умел, о борьбе народа за свое Лукоморье, за свое счастье». Что касается романтического образа «воздушных фрегатов», возникшего в 1922 году (одноименное стихотворение было опубликовано в 1923 году в журнале «Сибирские огни»), то он отозвался в поздней прозе Л. Мартынова, в его одноименной книге новелл.

Тема Лукоморья тесно связана с такой яркой страницей поэтического творчества Л. Мартынова, как его знаменитые исторические поэмы, в числе которых «Правдивая история об Увенькае», «Искатель рая», «Домотканая Венера», «Тобольский летописец», а так же тематически родственные им прозаические произведения — «Повесть о Тобольском воеводстве» и «Крепость на Оми».

Столь крутая метаморфоза — из футуриста и романтика, певца современности в историка и эпика — может показаться неожиданной. Но лишь на первый взгляд, поскольку многое из того, что переполняло поэта, в форму малоформатных стихотворных жанров уже не укладывалось, да и сама атмосфера предвоенного десятилетия, все сильнее наполнявшаяся грозовым электричеством, заставляла многих художников обращаться к героическому прошлому страны. В том числе и Л. Мартынова. Чувство истории предельно обострилось у поэта на русском Севере. Здесь, по собственному признанию, он «особенно ощутил эту взаимосвязь прошлого, настоящего и будущего».

В исторических поэмах Л. Мартынова, этих больших, богатых выдумкой стихотворных повестях, соединились прозорливость историка с прозрениями поэта. В них Л. Мартынов совершенно по-новому показал прошлое Сибири. Она у поэта не только дикая безрадостная глухомань. Здесь живут смелые, честные и пытливые люди, в которых зреет дух бунтарства. Такие, например, как казахский юноша-толмач Увенькай, переводящий на родной язык великого Пушкина, офеня-лотошник Мартын Лощилин, или доморощенный летописец ямщик Илья Черепанов, который пишет правдивую летопись Сибири… Изображая их, автор находит глубинные связи между явлениями, казалось бы, далекими. Так, сила художественной логики Л. Мартынова сближает Увенькая и Пушкина, книгоношу Лощилина и английского поэта, автора «Потерянного рая» Мильтона. Леонид Мартынов не стремится изображать крупные исторические события и личности. Но дух эпохи в его поэмах присутствует. Да и не столько сами по себе исторические события и факты интересовали поэта, сколько их истоки и психология простых людей — подлинных творцов истории.

В исторических поэмах Л. Мартынов проявился, помимо прочего, еще и как блестящий мастер стихотворного повествования, владеющий этим редким качеством с исключительной непринужденностью. Любопытно, что печатал Л. Мартынов свои поэмы специально как прозу — от поля до поля, тем не менее, в этих длинных строках сразу же улавливался стихотворный размер.

Исторические поэмы Л. Мартынова стали крупным явлением в нашей литературе. Выплеснувшись в них как-то разом, взвихрившись одним мощным протуберанцем, Л. Мартынов к жанру этому после 1940 года, когда в Омске и Москве одна за другой вышли книги с его поэмами, не возвращался, чем очередной раз удивил критиков и почитателей своего таланта.

Омский период творческой судьбы Л. Мартынова закончился выходом в 1946 году в Омске поэтического сборника «Эрцинский лес». Вошедшие туда стихи были написаны в военные годы и отличались ясным пониманием процессов истории, глубиной мысли и подлинным поэтическим мастерством. Тем не менее, у ряда критиков и коллег по цеху вызвали они бурю негодования. Вера Инбер, в частности, в разгромной рецензии «Уход от действительности» писала, что у Мартынова «неприятие современности превращается уже в неприкрытую злобу» и что, «видимо, Леониду Мартынову с нами не по пути. И если он не пересмотрит своих сегодняшних позиций, то наши пути могут разойтись навсегда…». Все это было прямой реакцией на опубликованное в августе 1946 года Постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», после которого началось жесткое закручивание «идеологических гаек», больно аукнувшееся и на Л. Мартынове. Тираж сборника «Эрцинский лес» пошел под нож, а стихи Л. Мартынова после 1946 года стихи перестали публиковать.

Поэтический Геркулес умер…

В том же 1946-м Л. Мартынов переехал в Москву, поселился с женой в Сокольниках. Надо было чем-то жить. И однажды на квартире Мартыновых появился венгерский поэт Антал Гидаш, который предложил перевести для готовящегося однотомника стихи венгерского классика Шандора Петефи. Так началась переводческая деятельность Л. Мартынова, которая тоже впечатляет. Благодаря его усилиям на русском языке появились стихи и поэмы Адама Мицкевича, Десанки Максимович, Юлиана Тувима, Артюра Рембо, Пабло Неруды… Но больше всего переводил он венгерских поэтов. За что правительство Венгрии в 1950 годах наградило его орденом Золотой Звезды первой степени и орденом Серебряной Звезды.

Переводы переводами, а вот солнце поэта Л. Мартынова, казалось, уже закатывалось за горизонт. К счастью, не закатилось. Его лишь на время закрыла туча. Мартынов продолжал писать стихи, пока, правда, «в стол». Но, как признают потом критики, «это были годы расцвета его творчества».

Первым шагом возвращения Л. Мартынова из забвения послужила статья Ильи Сельвинского «Наболевший вопрос», опубликованная в 1954 году, где, говоря о советских поэтах, автор упомянул и Л. Мартынова как «человека, постигшего тайну скрипичного волшебства». В 1955 году, когда Л. Мартынову исполнилось пятьдесят, стараниями молодых поэтов состоялся его вечер в ЦДЛ, а несколько месяцев спустя в издательстве «Молодая гвардия» вышла после десятилетнего перерыва книжка поэта. Называлась она просто — «Стихи», и мгновенно стала популярной. О полузабытом поэте заговорили, после нее он, без преувеличения, «проснулся знаменитым».

«Что такое случилось со мною? — удивлялся он сам, —

 

Говорю я с тобою одною,

а слова мои почему-то

повторяются за стеною,

и звучат они в ту же минуту

в ближних рощах и дальних пущах,

в близлежащих людских жилищах

и на всяческих пепелищах,

и повсюду среди живущих.

Знаешь, в сущности, это неплохо!

Расстояние не помеха

ни для смеха и ни для вздоха.

Удивительно мощное эхо!

Очевидно, такая эпоха».

 

Эпоха действительно, наступала для поэзии благоприятная. Поэзия становилась властителем дум и сердец, выливалась в пространства зрительных залов, стадионов и площадей, в огромные книжные тиражи. Поэтический Геркулес Мартынова, окунувшись в живую воду этой эпохи, воскресал…

Л. Мартынов много и напряженно в послевоенные десятилетия работал. И писал о современности. Причем сам он считал эти стихи «более значительными в своем творчестве, чем те, что писал раньше». Да, современность занимает главное место в поэзии Л. Мартынова 1950 — 1970-х годов. Но это не значит, что прошлое навсегда ушло из его творчества. Как и будущее, оно продолжало постоянно присутствовать в нем, поскольку, по признанию самого поэта, писал он «о сегодняшнем дне, преображающемся в день грядущий». С другой стороны, о чем бы ни говорил Л. Мартынов в своих стихах, — о Лукоморье ли, раскопках Помпеи, о XXI веке, — они всегда очень современны по духу, ибо постоянно вовлекают читателя в сферу напряженных поисков истины.

Хотя и современность, надо сказать, Л. Мартынов тоже понимал своеобразно. До последних дней своих жил поэт как бы на грани прошлого с грядущим, воспринимая настоящее как некий миг перехода в будущее.

«Всем мы о будущем помним. // К революции духа зовем», — писал когда-то семнадцатилетний Л. Мартынов, отправляя в дальний путь свои «Воздушные фрегаты» на поиски духовного Лукоморья, которым отдал, по существу, всю жизнь. Давно уже нет поэта в живых, но величавые его поэтические корабли продолжают свой вечный путь…

 Алексей Горшенин

 

Советуем прочитать

Книги Л. Мартынова:

Собрание сочинений в 3 томах. — М., 1976.

Стихотворения и поэмы. «Библиотека поэта». (Большая сер.). — Л., 1986.

Избранные произведения в 2-х томах. — М., 1990.

Дар будущему. Стихи и воспоминания. — М., 2008.

О Л. Мартынове:

Дементьев В. Леонид Мартынов. Поэт и время. — М., 1986.

Воспоминание о Л. Мартынове. — М., 1989.

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Воздушные фрегаты

Померк багряный свет заката,

Громада туч росла вдали,

Когда воздушные фрегаты

Над самым городом прошли.

Сначала шли они, как будто

Причудливые облака,

Но вот поворотили круто —

Вела их твердая рука.

Их паруса поникли в штиле,

Не трепетали вымпела.

Друзья, откуда вы приплыли,

Какая буря принесла?

И через рупор отвечали

Мне капитаны с высоты:

— Большие волны нас качали

Над этим миром. Веришь ты —

Внизу мы видим улиц сети,

И мы беседуем с тобой,

Но в призрачном зеленом свете

Ваш город, будто под водой.

Пусть наши речи долетают

В твое открытое окно,

Но карты! Карты утверждают,

Что здесь лежит морское дно.

Смотри: матрос лотлинь расправив,

Бросает лот во мрак страны.

Ну да, под нами триста футов

Горько-соленой глубины.

Лукоморье

Кто ответит — где она:

Затопило ее море,

Под землей погребена,

Ураганом сметена?

Кто ответит — где она,

Легендарная страна

Старых сказок

Лукоморье?

Это я отвечу вам:

Существует Лукоморье!

Побывал мой пращур там,

Где лукой заходят в море

Горы хладные.

У скал

Лукоморье он искал —

Волшебную эту местность,

Страну великих сокровищ,

Где безмерна людская честность,

Но немало див и чудовищ.

Здравствуй, северная Русь!

Ты, Югра-соседка, здравствуй!

Сказка здесь над былью властвуй!

Различить вас не берусь.

Ветер северный, могуч, гонит тучи снеговые, —

У них выи меховые.

Белки валятся живые,

Соболя метет седые из косматых этих туч

Прямо в тундру, за Урал. Там мой пращур

их и брал.

Мол, к нашим дырявым овчинам

Пришьем драгоценные заплатки

И сбудем заморским купчинам

Мы красного меха в достатке.

Что мой пращур?

Голытьба1

Он в лохмотьях шел тайгою.

Но свела его судьба с мудрой бабою-ягою,

То есть женщиной в яге — теплой

северной одежде…

Я о встрече той в тайге вспоминаю

и в надежде,

Что этнографы прочтут и обдумать им

придется

Все изложенное тут.

Шуба женская зовется

Там, на севере, ягой.

Знай, этнограф дорогой!

Баба-яга сердита.

— Ну, — говорит, — погоди ты!

Зря, — говорит, — не броди ты!

Женю я тебя на внучке,

Возьмет в золотые ручки.

Верно, пращур, было так?

Золотым копьем блистая,

Поджидала нас, бродяг, дева-идол золотая.

Сторожила берега Мангазеи и Обдорья.

Неприступна и строга, охраняла

Лукоморье.

Злата шкура на плечах,

Золотой огонь в очах, —

Грейся, пращур, в тех лучах!

Ах, гостеприимна,

В чуме вот только дымно!

В губы не целовала,

Мерзлую рыбу давала,

О чем она толковала?

— Пусть бьются князья с князьями —

Народы будут друзьями.

Ты остался, пращур, там?

Венчан снежными венцами?

Ложе устлано песцами?

Нет!

К волшебным воротам

За тобою по пятам

Шел Куракин со стрельцами,

Со стрельцами да писцами за тобою

по пятам.

Шли не с чистыми сердцами к Лукоморским

воротам.

И закрылись ворота, и в тумане укрылись

горы.

Схоронилася в Обдоры дева-идол золота.

И волны гремели на взморье,

И ветры над Камнем шумели:

Исчезло, ушло Лукоморье, —

Хранить вы его не сумели!

Лукоморье!

Где оно?

Не участвую я в споре

Тех ученых, что давно потеряли Лукоморье

На страницах старых книг, в ненаписанном

фольклоре.

Знаю я:

Где север дик,

Где сполоха ал язык, —

Там и будет Лукоморье!

Там, у дальних берегов, где гремят морские

воды,

Где восстали из снегов возрожденные

народы, —

Лукоморье там мое!

Там стоит она, богата,

Опираясь на копье, а быть может, на ружье,

Молодая дева Злата.

Я не знаю, кто она —

Инженер или пастушка,

Но далекая избушка, что за елями видна,

Снова сказками полна.

Здравствуй, дивная страна!

Река Тишина

— Ты хотел бы вернуться на реку Тишину?

— Я хотел бы. В ночь ледостава.

— Но отыщешь ли ты лодку хотя бы одну

И возможна ли переправа

Через темную Тишину?

В снежных сумерках, в ночь ледостава,

Не утонешь?

— Не утону!

В городе том я знаю дом.

Стоит в окно постучать — выйдут меня встречать.

Знакомая одна. Некрасивая она!

Я ее никогда не любил.

— Не лги!

Ты ее любил!

— Нет! Мы не друзья и не враги.

Я ее позабыл.

Ну так вот. Я скажу: хоть и кажется мне,

Что нарушена переправа,

Но хочу еще раз я проплыть по реке Тишине

В снежных сумерках, в ночь ледостава.

— Ночь действительно ветреная, сырая.

В эту ночь, треща,  дотлевают поленья в печах.

Но кого же согреют поленья, в печах догорая?

Я советую вспомнить о более теплых ночах.

— Едем?

— Едем!

Из дровяного сарая

Братья ее вынесут лодку на плечах

И опустят на Тишину.

И река Тишина у метели в плену,

И я на спутницу не взгляну,

Я только скажу ей: «Садитесь в корму!»

Она только скажет: «Я плащ возьму.

Сейчас приду…»

Плывем во тьму,

Мимо предместья Волчий хвост,

Под Деревянный мост,

Под Оловянный мост,

Под Безымянный мост…

Я гребу во тьме,

Женщина сидит в корме,

Кормовое весло у нее в руках.

Но, конечно, не она правит — я правлю сам!

— А как широка река Тишина?

Тебе известна ее ширина?

Правый берег виден едва-едва, —

Неясная цепь огней…

А мы поедем на острова,

Ты знаешь — их два на ней.

А как длинна река Тишина?

Тебе известна ее длинна?

От полночных низин до полдневных высот

Семь тысяч и восемьсот

Километров — повсюду одна

Глубочайшая Тишина!

В снежных сумерках этих

Все глуше уключин скрип.

И замирают в сетях

Безмолвные корчи рыб.

Сходят с барж водоливы,

Едут домой лоцмана.

Незримы и молчаливы

Твои берега — Тишина.

Все медленней седые чайки

Метель отшибают крылом…

— Но погоди! Что ты скажешь хозяйке?

— Чайки метель отшибают крылом…

— Нет, погоди! Что ты скажешь хозяйке?

— Не понимаю, какой хозяйке?

— Которая в корме склонилась над веслом.

— О! Я скажу: «Ты молчи, не плачь…

Ты не имеешь на это права

В ночь, когда ветер восточный — трубач —

Трубит долгий сигнал ледостава».

Слушай! Вот мой ответ —

Реки Тишины нет.

Нарушена тишина.

Это — твоя

Вина!

— Нет!

Это счастье твое.

Сам ты нарушил ее,

Ту глубочайшую тишину,

У которой ты был в плену.

* * *

Видел я

Сибирь в суровых зимах,

В трубных дымах из печей,

И в снегах ее, и в магазинах

Меховых вещей

Голоса звериные в урманах

Или даже только эхо их!

У меня же не было в карманах

Даже рукавичек меховых.

Ибо, презирая тех, кто зябки,

И на их нотации в ответ

В холода январские без шапки

Я ходил по молодости лет.

Это делал я назло морозу,

И лицо мое в его огне,

Разрумянившись, цвело, на розу

Походя, как говорили мне.

Вот что мучило, и этим бредя,

Все заманчивей и горячей

Я смотрел на чучело медведя

В магазине меховых вещей:

— Это ты, бедняга, в плен попался!

Мне же скорняки не по душе.

Вот зачем

Я пламенно купался в проруби зимой

На Иртыше!

Богатый нищий

От города не отгороженное

Пространство есть. Я вижу, там

Богатый нищий жрет мороженое

За килограммом килограмм.

На нем бостон, перчатки кожаные

И замшевые сапоги.

Богатый нищий жрет мороженое…

Пусть жрет, пусть лопнет! Мы — враги!

Тайна бытия

Закружилась голова,

Но для этого трава

В чистом поле здорова!

Отдыхаю я в траве

И звучит благая весть,

Что с природою в родстве

Быть и я имею честь.

Честь имею быть и я,

И щедрот ее не счесть, —

В этом тайна Бытия!

Ибо, как ни хмуро вей

Пыльный ветер бытия,

Я в дубравах муравей,

В травах — Муромец Илья!

И чтоб суть я понимал,

Солнца мне смеется лик:

— Относительно ты мал,

Но решительно велик!

Первородство

По мнению бедноты,

Мы — богачи:

У нас все сказки делаются былью

И вообще что хочешь получи, —

Нам вручены ключи от изобилья.

По мненью богачей,

Мы — беднота,

Чьи беды в Лету канули бесследно.

Им невдомек, что жизнь безбедна та,

Которую мы создали победно.

А мы — не богачи, не бедняки!

Мы те, которых не бывало прежде.

И прошлогоднейшие ярлыки

Вы к нашей не пришпилите одежде.

Сказать точней:

Есть у нас черты,

В которых ни малейшей капли сходства

С чертами богачей и бедноты…

Здесь речь идет о праве первородства.

Нежность

Вы поблекли. Я — странник коричневый весь.

Нам и встретиться будет теперь неприятно.

Только нежность, когда-то забытая здесь,

Заставляет меня возвратиться обратно.

Я войду, не здороваясь, громко скажу:

— Сторож спит, дверь открыта, какая небрежность!

Не бледнейте! Не бойтесь! Ничем не грожу,

Но прошу вас: отдайте мне прежнюю нежность.

Унесу на чердак и поставлю во мрак

Там, где мышь поселилась в дырявом штиблете.

Я старинную нежность снесу на чердак,

Чтоб ее не нашли беспризорные дети.

* * *

В чем убедишь ты стареющих,

Завтрашний день забывающих,

Спины на солнышке греющих

И о покое взывающих!

Но не легко собеседовать

С юными, кто не успел еще

Всё на земле унаследовать:

Капища, игрища, зрелища,

Истины обнаженные,

Мысли уже зарожденные,

Кисти уже погруженные

В краски уже разведенные.

Да! Сговориться со старыми

Так же непросто, как с малыми!

Движутся старые с малыми,

Будто музейными залами,

Глядя в безумной надменности,

Как на окаменелости,

На золотые от зрелости

Ценности

Современности.

* * *

Поэзия

Отчаянно сложна,

И с этим очень многие боролись,

Крича, что только почвенность нужна,

В виду имея только хлебный колос.

Но иногда в словесном щебне роясь,

И там, где не восходит ни зерна,

Ее мы обнаруживаем,

То есть

Она везде, и не ее вина,

Что и в земле, и в небе равно кроясь,

Как Эребус, венчая Южный полюс,

Поэзия не ребус, но вольна

Звучать с любого белого пятна,

Как длинная и средняя волна,

И на волне короткой весть и повесть.

Вдохновение

Смерть

Хотела взять его за горло,

Опрокинуть наземь, придушить.

Он не мог ей это разрешить.

Он сказал:

— Не вовремя приперла!

Кое-что хочу еще свершить!

Тут-то он и принялся за дело —

Сразу вдохновенье овладело,

Потому что смерть его задела,

Понял он, что надобно спешить,

Все решать, что надобно решить.

* * *

Мы всё обратно вечности вернем —

Жизнь, взятую лишь напрокат и даром,

Но дай мне небо с ней покончить днем —

Срази однажды солнечным ударом!

Угрюмы ночи мягкие слова,

Боюсь, что там кончается свобода.

Конечно, есть у ней свои права,

Но ведь не всё ж на свете ей в угоду!

И я могу сказать еще ясней:

Ее планеты светят, но не греют,

И прямо в ней, и по соседству с ней

Предательства и заговоры зреют.

Подкрасться легче, если мы заснем,

И выжидают темноты недаром.

Так дай мне небо жизнь

покончить днем,

Срази однажды солнечным

ударом!

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация