ПОЭТИЧЕСКИЙ ОГОНЬ НИНЫ ГРЕХОВОЙ

      1 6  о к т я б  р я — день рождения русской советской поэтессы Нины Митрофановны Греховой.

      Родилась она в 1941 году в селе Барышево Новосибирской области, в учительской семье. Окончила факультет иностранных языков Новосибирского педагогического института. Долгое время руководила литературным объединением при новосибирской областной газете «Молодость Сибири». В настоящее время живет в Испании.

      Поэтическое дарование у Н. Греховой проявилось рано. Ей едва исполнилось 15, когда местные газеты стали печатать ее стихи. А в 1958 году Н. Грехова дебютировала с крупной поэтической подборкой во всесоюзном комсомольско-молодежном журнале «Смена». Публиковалась также в журналах «Юность», «Сибирские огни». В 1964 году в Новосибирске вышла первая книга Н. Греховой «Старт». Автор еще нескольких стихотворных сборников. Член Союза писателей СССР и России.

 

Главный предмет творчества Н. Греховой — «любовный недуг». Ничему не доверяясь априори, все пропуская через свой художнический взгляд и пробуя на собственный поэтический вкус, Н. Грехова безоговорочно согласна только с тем, что лишь любовь может быть «вечно невинна». Вместе с тем любовь в ее поэзии — дама капризная, своенравная, и у лирической героини Н. Греховой с нею очень непростые, а то и парадоксальные отношения.

«Вопреки всему, а не вместе с тем…» — скажет о них поэтесса в одном из стихотворений. Именно так воспринимает мир ее лирическая героиня. И виной тому не пресловутый дух противоречия, а скорее особый внутренний склад и душевный опыт (печальный, преимущественно, драматичный), обостренное видение и чувствование, не всегда согласующееся с традиционной житейской моралью. Не случайно так близок Н. Греховой образ всепожирающего огня.

Впрочем, проявления «любовного недуга» в поэзии Н. Греховой могут быть очень разными и подчас совершенно неожиданными. Обращаясь, например, к такому традиционному поэтическому предмету, как природа, поэтесса не предается лирическому созерцанию, а центробежными силами своей души вовлекает ее в сферу собственных чувств и переживаний, делая как бы подругой, которой поверяет сердечные тайны, тревоги и боли. Стихи Н. Греховой, тяготеющие к развернутым и усложненным подчас метафорическим образам, полны зыбко-тревожных предощущений, похожих на видения, возникающие на грани яви и сна, придающих ее поэзии нечто колдовское. Отчего даже такой признанный мастер поэтического мастерства, как Е. Стюарт, отзываясь о творчестве Н. Греховой, признавалась: «Я разгадать секрета не могу: // Внимательно стихи ее читаю. // И в них не все порою понимаю, // Но я себя ее волненьем жгу!»

Несмотря на кажущуюся камерность, поэтический мир Н. Греховой не замыкается  в пространстве собственного «я», а обретает в лучших произведениях философские емкость, масштабность и глубину осмысления.

В стихах же поздней Н. Греховой все отчетливее проступают социальные мотивы, окрашенные острой сердечной болью за судьбу своей многострадальной родины, которую, несмотря ни на что, поэтесса продолжает любить.

 

Алексей Горшенин

 

 

Советуем прочесть

Книги Н. Греховой:

Шиповник. Стихотворения. — Новосибирск, 1987.

Стихи. Избранные стихотворения. — Новосибирск, 1991.

О. Н. Греховой:

Горшенин А. «Моя душа болеть осуждена…». // А. Горшенин. Абрисы. — Новосибирск, 2001.

Грехова Нина Митрофановна. // Энциклопедия «Новосибирск». — Новосибирск, 2003.

 

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

 

 

* * *

По великой,

по вечной спирали,

до земной, до последней юдоли

сколько раз  мы с тобой умирали,

возрождаясь в любимой ладони.

Облаками,

цветами,

корнями

миллионы веков мы кружили.

А теперь

лишь виток между нами…

Вот идем мы,

друг другу чужие.

Ты моей не увидел печали…

И улыбка твоя безответна.

За твоими большими плечами

не могу я укрыться от ветра.

В ограниченном круге пространства

вижу свет неземной

над тобою…

Неужели нам должно остаться

родниками,

корнями,

травою?..

Твои губы тверды — до озноба.

Посреди бесконечного лета

мы стоим, опустевшие оба…

Вхолостую

кружится планета.

А покуда каленым железом

прикипает мне к сердцу

тавро,

осыпаются

звезды над лесом,

уроняет жар-птица перо.

Венера

В море купалась Венера.

Боги падали

прямо с неба.

Подплывали к Венере

по-щучьему,

и звенели в море пощечины…

И придумали кару богине —

отломали ей руки нагие

навсегда.

Чтобы не гордилась

и для прихотей пригодилась…

Ой, Венера,

уйми свою гордость,

покорись, Венера, богам!

Но она уходила, сгорбясь,

и стекала кровь по бокам.

Ей смеялись вслед —

образумится

и вернется назад — раба.

Но она уходила

узницей,

и жалела ее трава.

А за нею шиповник гнулся,

и смыкались над нею ели.

Поцелуи серого гнуса

на губах ее пламенели…

Есть у света конец, наверно,

где кончаются все тревоги

стоном раненых лебедей.

Где ты ходишь одна,

Венера?

Как живешь ты одна,

Венера?

Мы не боги,

прости людей…

* * *

Она ждала ребенка по весне

и семечко корнями берегла.

Но кто поверит высохшей сосне,

что рано к ней пришла

ее пила.

Она упала навзничь

и стонала.

Гудели пчелы

над колючей зеленью.

Сияло небо,

и она не знала,

как яростно стремится из потемок

ее росточек,

расколовший землю,

весь рыженький,

как гадкий утенок…

Она большие руки обломала:

— Хоть раз увидеть, —

доползти ползком, —

как дочь ее,

похожая на маму,

глядится в небо

пристальным глазком…

* * *

Не плачь без меня

обо мне.

Я знаю, непросто остаться.

Единственной верю

струне,

готовой вот-вот

оборваться.

Сквозь все мои ночи

и дни,

сквозь утренний свет

и вечерний

звени же,

звени же, звени,

любой колокольчик

ничейный.

К стихам,

к облакам,

к пустякам

звени же,

душа моя в теле!

Прощальный наполнен стакан,

и стенки его запотели.

Уеду,

забуду,

усну.

Зачем она рваться не хочет,

струна,

не подвластная злу?

Скажи мне,

мой друг

колокольчик?

На самом последнем ветру

над тенью его

неземною…

Не плачьте,

когда я умру,

а плачьте сегодня,

со мною.

* * *

Стояла верба у заката,

лежали ветки на воде,

Как будто руки музыканта,

томясь в бессильной немоте.

И было все на свете немо —

песок и ветреное небо,

и за рекой прозрачный дым…

Дышали грузные следы

у края розовой воды.

Там кто-то шел —

он был один,

он был один и одинок,

и долго он понять не мог,

зачем молчат ночные птицы,

и почему река дымится,

и красный след огня и дыма

ложится небу на чело…

А было это для него

так просто,

так необходимо,

что он прошел куда-то мимо

и не заметил ничего.

* * *

Не надо уличать меня во лжи.

Мне хорошо

над пропастью во ржи.

Здесь пахнет медом и поет пчела

о том, что не кончается вчера.

А где ее продолжится полет,

никто не знает,

даже василек.

И странно мне,

что рядом, по шоссе,

как будто по нейтральной полосе,

летят машины,

фары притушив.

Обречены уже тела машин,

и мы летим неведомо куда….

Нас пропасть разделяет,

не года.

О, эта пропасть

непрочтенных книг,

как мудрость,

умирающая в них…

(А может, я, как камень,

мчусь на дно, —

всего лишь ускоренье

мне дано…)

О, эта пропасть

полустертых лиц!

Как медленно

скользит с березы лист

и вдруг сольется с ветровым стеклом.

Я устаю,

когда же грянет гром?..

Приди ж ко мне

и тихо расскажи,

как хорошо

над пропастью во ржи.

* * *

Как долго я тебя любила

и все ждала,

что нас рассудят.

Качалась рыжая рябина

на развороте наших судеб.

И листья шепотом шуршали

и всё боялись,

что сорву,

и, словно шелковые шали,

ложились медленно в траву.

И ветер был тягуч и сладок.

И умирающее солнце

уже не в силах было плакать,

пристав на крае горизонта.

И было страшно и отрадно

с тобой проститься навсегда

и вдруг понять,

что слишком рано

восходит белая звезда.

* * *

Прошу тебя,

не задувай огня.

Не верь моим

насмешливым глазам…

Как холодно

на сердце у меня

в любом огне,

ты понимаешь сам.

Не думай,

что спасительная ложь

нежнее может быть

руки твоей.

Забытого сегодня не тревожь.

Я буду ждать у запертых дверей.

Я буду ждать

у призрачной мечты.

Пускай века

не повернутся вспять,

пускай ко мне

не прикоснешься ты,

я буду ждать.

Я буду верно ждать.

Мы все не понимаем

до поры,

о чем горюет

черная ветла.

Нас греют

только первые костры.

Последние —

сжигают нас до тла.

И потому

не думай обо мне.

Ломай меня,

как хворост для костра.

Мне хорошо

гореть

в твоем огне,

Который ты забыл задуть вчера.

* * *

Перебираю женских судеб

стопку.

Сбиваются пунктиры троп и стрел…

Вот жизнь,

вот боль, подобная восторгу…

А нынче даже крест ее истлел.

Другая,

охранив себя за бытом,

но повинуясь,

колдовскому знаку,

все тщится, вышивая наизнанку,

строкой остаться

в томике забытом.

А третья

мыслью и размахом слова

затмила бы

и братьев по перу…

Такой бы вот и жребия иного,

да родилась она

не ко двору…

Я счастлива с тобою,

мой огонь,

пурпурную мне подаривший тогу…

Отброшена стремительной ногой,

а стране зеленой

зреет головня…

Молчи,

она похожа на меня…

Не ты ли сам привел меня к итогу —

каким бы мы ни мыслили масштабом,

масштаб, увы,

не помогает бабам.

* * *

Я выброшу розы,

засохшие розы печали.

Я слушать не стану,

о чем говорит тишина…

Мой милый апрель,

чтобы вы ни о чем не скучали

и лет не считали, которые я прожила…

Беспечные дети

сосульки сбивают с карнизов.

Озябшая ветка

в стеклянном бокале дрожит.

Мой юный апрель,

я вам платье бросаю,

как вызов, —

на черной земле

мое серое платье лежит.

Бесстыдные руки,

познавшие старую тайну,

листва и цветы,

и трава

еще в вашем плену…

Мой добрый апрель,

погодите, я таю,

я таю

и парусом белым

по вашим разливам

плыву…

Забывши совсем,

что к земле прижимает усталость,

гляжу,

как последние льдины плывут по реке…

Мой бедный апрель,

вы же видите,

это не парус,

а белый платок, словно флаг,

я сжимаю в руке.

* * *

Налетело враз

воронье,

Растащило плоть

по домам.

Все равно — кричу —

все равно

никому тебя не отдам.

Ах, душа моя,

белый храм,

оскверненная,

да ничья…

Кто здесь молится

по утрам

под накидкою палача?

Пожалеем тех, кто пришел,

дверь тяжелую притворя,

ставь не ставь клейма

на чужом —

не твоя она,

не твоя.

Ах, душа моя,

светлый день

омертвелый был,

да воскрес.

Уронили вы на детей

неродившихся

черный крест.

Да иссохнет род

на корню —

присягаю

мертвым плодам…

Этих нищих

я накормлю,

но души своей не отдам…

Что срывать

одежду с плеча.

По вселенной

темным-темно.

Запрокинутая свеча

не звезда моя,

а клеймо.

* * *

Отгородиться хочется

от мира.

Я не у вас,

я у себя в долгу,

Как будто душу

дверью защемило,

которую открыть я не могу.

Вот и стою

перед глухой стеною

и на потребу идолам бесполым,

которые смеются надо мною,

зачем хочу я

лица ваши помнить?

Не верю,

не сочувствую

не знаю.

Как ловко

мы в глаза друг друга лжем.

Но Истина…

Ее улыбка злая

нас караулит

пристальным ножом.

Да, лямка братства

натирает плечи.

Не проще ли

скрутить из лямки кнут.

А мне от вас

и защитится нечем,

друзья мои,

властители минут.

* * *

Виноватых

поставим к стене,

непричастных

оставим в саду,

где сегодня так холодно мне,

я сюда никогда не приду.

Палачи же

другим не чета.

Не жалеют

нательных рубах.

Между нами всего лишь черта

да слеза

на разбитых губах.

— Успокойся,

шепчу, дорогой,

на восходе прощального дня.

Не забудь

помахать мне рукой,

когда целиться будешь

в меня…

Виноватые

спят под плитой.

Непричастные стонут в поту,

Приготовясь негрешной пятой

раздавить

роковую черту.

Невиновных

у Времени нет.

Только Вечность

не рубит сплеча.

Я иду

и летит мне вослед

неприкаянный смех палача.

Все достойны мы

этой земли.

Наши помыслы вечно чисты.

Вот и дети уже подросли.

Не дай бог им

дойти до черты.

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация