Поэтический окоем В. Берязева

 ПОЭТИЧЕСКИЙ ОКОЁМ ВЛАДИМИРА БЕРЯЗЕВА

 

 

1 4  а п р е л я  1 9 5 9  г о д а — день рождения поэта и публициста Владимира Алексеевича Берязева.

Родился он в городе Прокопьевске Кемеровской области, в шахтерской семье. Окончил Новосибирский институт народного хозяйства и Литературный институт им. А.М. Горького. Работал ревизором-инспектором райфинотдела, был директором Новосибирского издательства «Мангазея», редактировал одноименный альманах. Избирался руководителем Новосибирской писательской организации и секретарем Союза писателей России. Полтора десятилетия возглавлял журнал «Сибирские огни».

Дебютировал В. Берязев в 1982 году со стихотворной подборкой в журнале «Сибирские огни». Публиковался в журналах «Новый мир», «День и ночь», «Сибирская горница», «Алтай», «Зарубежные записки» (Германия), «Новое русское слово» (Нью-Йорк), «Нива» и «Аманат» (Казахстан), «Немига» (Белоруссия). Автор многочисленных публицистических материалов в периодике. Книги В. Берязева выходили в Москве, Новосибирске, Иркутске, Улан-Удэ, Прокопьевске.

В 2008 году в Ханты-Мансийске В. Берязев был признан лучшим поэтом Урала и Сибири по итогам регионального конкурса.

 

Практически с первых же шагов В. Берязев заявил себя поэтом эпического начала, глубокого исторического взгляда и космогонического мироощущения. В этих основных проекциях и будет в дальнейшем развиваться его поэтическое творчество, в котором одной из краеугольных станет мысль о равновеликости мощи природы и человеческого духа.

В стихотворении «Окоём» В. Берязев пишет: «Обнимаю пространство, // но не взглядом, а руки раскинув. // Только шаг до межи, разделяющей землю и высь». Вполне естественно, что при подобном восприятии мира его лирический герой не чувствует «четких границ между небом, судьбой и радостью, между песней и криком птиц». Отсюда же тяготение В. Берязева к монументальным символам и метафорам, позволяющим постичь ему «тайную смежность почвы с небом» и выразить, как «рождается таинственная связь души с необозримым».

Многомерное и многоуровневое мироощущение прекрасно уживается у В. Берязева с тем особо обостренным поэтическим чутьем, когда «дрожащие кончики пальцев // чуют тяжесть далеких светил».

Воспринимая мир как единое неразрывное целое, лирический герой В. Берязева ключ к разгадке сути мироздания, помня «Пушкина добрый урок», ищет все-таки в душе человеческой.

В постижении мира взор поэта В. Берязева то и дело устремляется в глубины времени. В многослойной толще эпох пытается найти он ответы на некоторые сегодняшние проблемы, оказывающимися на поверку вечными и непреходящими вопросами человеческого, и в первую очередь российского, бытия. «В чем наша участь? // В том, что торим колеи, // Веря и мучась?» — спрашивает поэт. О какой участи речь? Да об извечной нашей геополитической участи двуглавого орла, смотрящего на Запад и Восток, Европу и Азию. Об участи буфера, щита, своего рода печи, переплавляющей обычаи, нравы, культуры, верования, менталитеты разных этносов в сплав, наделенный новыми свойствами. И не случайно, когда В. Берязев обращается к седой старине, в произведениях его возникают причудливые переплетения как мифологий разных народов и континентов, так и реалий разных исторических эпох. В стихотворении, посвященном Таврии, он пишет:

 

…Мессершмиты, как осы поют над дворцом Митридата

И закатное солнце гроздьями ткет виноград.

Пыль Европы и Азии смешаны с кровью солдата:

Обелиски и кости на тысячи стадий назад.

 

По геополитическому ощущению своей страны В. Берязев, безусловно, евразиец. Но на западном направлении мировой цивилизации он Россию не видит. Поэт убежден, что на ее просторах веками витает дух Азии. Им пронизана и вся поэзия В. Берязева. А персонифицируется «дух Азии» у него в фигуре Чингисхана («Чингиса дух меж нами жив…»). В великом завоевателе древности поэт увидел некий объединяющий и цементирующий народы и культуры Азии символ. Что, собственно, и постарался выразить в своем поэтическом сказании «Знамя Чингиса». Чингисхан предстает здесь как «Держатель мира», величием дел своих покоривший «народы и мненья», создавший монолитное и могучее государство, краеугольную основу которого составляет триединство «Честь — Хан и Держава».

Можно, конечно, спорить об исторической адекватности поэмы и ее главного героя, предстающего перед читателем образом скорее мифологическо-символическим и романтическим, нежели реалистическим. Можно оспаривать и точку зрения автора, утверждающего, что «орда» — прекрасно организованное и крепко сплоченное узами морально-нравственных принципов и высших общественных интересов единство — некий образец прочной государственности. Но ведь В.  Берязев и предлагает нам не исторический слепок, а свое художническое видение далекой эпохи, не строго документированное жизнеописание, а соответствующий собственному поэтическому ощущению образ-символ-знамя. Знамя возрождения и укрепления великой Державы. Что сегодня актуально и современно ничуть не меньше, чем во времена Чингисхана.

Однако привлекает поэма не только своим идейным и социальным наполнением. Она своеобразна, оригинальна и как произведение художественное, поэтическое. По своей поэтике и стилистике «Знамя Чингиса» восходит к национальным сибирским героическим эпосам, следует их фольклорно-сказовым традициям. Что, кстати, в немалой степени помогло В. Берязеву наполнить поэму, неповторимым колоритом и тем самым «духом Азии», который не в состоянии истребить ни века, ни пространства. Вместе с тем, несмотря на определенную стилизацию под национальный фольклор перед нами по многим признакам все-таки произведение современной литературы, в котором его автор раскрывается как художник, обладающий обширным арсеналом изобразительных средств и возможностей.

«Знамя Чингиса» был первый серьезный опыт работы В. Берязева в жанре эпической поэмы. Но не единственный. Через некоторое время он напишет поэму «поле Пелагеи». Она — о самом, наверное, в жизни человеческой главном: говоря строкой самого автора, — «о простом и неизбывном чуде Рода», куда входит цепь важнейших для человека нравственных понятий:

 И не стать уже ни опытней, ни старше,

Не удобрить, не посеять, не отцвесть,

Коль не ведаешь кровей и вешек Рода…

А окликнул тебя атом дорогой,

И смиряется звериная порода,

Распускается пространство под рукой,

Распускается, как горная фиалка,

Словно царство из пасхального яйца,

И уже и жизни прожитой не жалко,

Знаешь точно — нет у ней конца.

 Таким «атомом дорогим» становится для лирического героя поэмы девятилетняя девочка Пелагея с удивительной силы и чистоты голосом, пение которой потрясло его душу, вызвав лавину воспоминаний и ассоциаций, связанных как с собственным прошлым, так и с временами более древними.

Поэма «Пелагея» невелика, но очень емка насыщена. По сути — это философско-поэтическая притча. В каких-то моментах она перекликается со «Знаменем Чингиса» и рядом других произведений В. Берязева.

Перу В. Берязева принадлежит еще ряд различных по содержанию и идейно-художественному наполнению поэм («Соглядатай», «Ильмовая падь», «Звонок пифии», «Люди льда» и др.), каждая из которых способна вызвать серьезный читательский интерес.

А в конце 2003 года вышло самое крупное по объему произведение поэта — «Могота», написанное по впечатлениям от поездок в Могочинский монастырь, расположенный в месте впадения реки Чулым в Обь. Эту огромную поэму автор назвал «романом о любви». И любовь здесь действительно присутствует в разных ее ипостасях: от любви земной, человеческой, до Любви Божией, правящей миром. В центре произведения — традиционный любовный треугольник, но масштаб драматического повествования много шире чисто личных отношений персонажей и захватывает, как это нередко происходит в поэзии В. Берязева, значительные социально-исторические пласты и временные пространства.

Владимир Берязев продолжает активно и плодотворно работать на поэтической ниве. По словам известного российского поэта Юрия Кублановского, его «поэзия свежая, незакаменевшая, незабронзовевшая в самолюбовании и самозначительности». Чем нынешнего читателя, пожалуй, особенно и привлекает. Остается только пожелать одному из интереснейших современных поэтов Сибири дальнейших творческих успехов.

 

Алексей Горшенин


Дополнительно рекомендуем прочесть

Книги В. Берязева:

Окоем. Книга стихов.— Новосибирск, 1986.

Могота. Роман о любви. — Новосибирск, 2003.

Ангел расстояния. Стихи.— М., 2009.

Моя Ойкумена. Соч. в 3 т. — Новосибирск, 2009.

 

О В. Берязеве:

Берязев Владимир Алексеевич. // А. Горшенин. Литература и писатели Сибири. Энциклопедическое издание. — Новосибирск, 2012.

 

 

Владимир БЕРЯЗЕВ

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

 

Из горняцкого детства

Утром форточка открыта,

А над нею — чик-чирик,

И синичья звень, и сита

Злато-солнечного блик!

 

Духа блинного шкворчанье

На жаровном чугуне,

И воскресное качанье

Желтых зайцев на стене.

 

Это масленицы марта

световая кутерьма,

Где, по-козьему космата,

В клети топчется зима,

 

Где сосульки пробивают

сто колодцев до земли,

Где еще весна бывает

В ослепительной дали!

 

Это рыхлые сугробы,

Под которыми вода,

Это рухнувшие гробы

Грубо колотого льда.

 

Это, вынырнув из драки,

Мимо станции Топки

Весело бегут собаки,

Свесив набок языки…

 

 

* * *

 

Я учился летать…

Эта сила и знанье —

я не знаю откуда…

Может, в память о дальней звезде

изначально живет,

распирает ключицы желанье —

безраздельно парить

в голубой высоте?

 

Я учился летать…

И, родившись на шахте,

покорял террикон,

как иные не брали Монблан.

Я стоял на вершине —

чумазый, горластый ушастик,

распахнув пиджачок,

словно маленький дельтаплан!

 

На вершине,

всей грудью,

я впервые почувствовал небо!

Но, увидев внизу

бесконечную сизую твердь,

ощутил безвозвратно,

до самого крайнего нерва:

я — частица Земли,

мне летать, но не улететь.

 

 

Окоём

 

Обнимаю пространство,

но не взглядом, а руки раскинув.

Только шаг до межи, разделяющей землю и высь.

Здесь античный герой

стал бы взваливать небо на спину,

и подпорки крушить современный,

чтоб рухнула вниз

синева молодая.

А потом — хоть потоп: все едино.

Он совсем не безумец, просто знает — не лыком шит,

что не может быть на земле золотой середины,

что при равенстве сил

побеждает сила души.

Эта сила  издревле витала над русскою пашней,

ветры с Дикого Поля стреножила,

черную мглу

вобрала, и рассеяла в лязге донской рукопашной,

и уснула по избам

и хлебным теплом растеклась по селу.

Здесь ее средоточье! —

у слияния неба с простором,

где морозной щеке от дыханья зари горячо,

здесь под синюю твердь,

что ясна и гулка до восторга,

деревенский мужик

подставляет худое плечо.

 

 

Могила Великого Скифа

 

«…нас — тьмы, и тьмы, и тьмы».

А. Блок

 

Последний русский умер и зарыт.

А кем зарыт и как все это было —

Спросите у безродного дебила…

Придите все! Отныне путь открыт.

 

И вечный гроб рассыпал позвонки.

И прочный герб распался на колосья.

От праха отреклись ученики

Под петушиных горл многоголосье.

 

Идите все и на, и за Урал!

Живой душой уже не залатаем

Простор, что нас воззвавши, нас попрал —

Пускай Вольтер братается с Китаем.

 

Пускай пойдет премудрый Лао Цзы

Степями, где мы жили яко обры.

Поплачь, поплачь над нами старец добрый,

Ты тих, а мы… мы жаждали грозы.

 

Ты говоришь о праведном пути,

Ты в созерцанье видишь созиданье,

А мы взрывали древо мирозданья:

«И вечный бой», «наш паровоз лети!»

 

Но от Берлина и до Колымы

Во тьму вселенской пашни революций

Легли, увы, не зерна — люди…

Мильоны нас, нас тьмы, и тьмы, и тьмы.

 

Оплачь наш опыт старый человек.

Не обойти гигантскую могилу!

России нет… Лишь кружит многокрыло,

Как наши души, беспокойный снег.

России нет.

 

Внезапно и навзрыд

Заплакали химеры Нотр-Дама

И все народы семени Адама:

Последний русский умер и зарыт…

 

 

Колпашевский яр

 

Рухнул берег,

Замутились воды.

Накренилась на яру сосна.

Из могилы вышли на свободу

Преданные богом племена.

 

Тени ледникового распада,

Крестоносцы классовой борьбы

Потекли из глины,

тлена,

ада…

Немо и далеко вдоль Оби

Плыли трупы…

Прошлое поплыло

Кадрами загробных кинолент.

Милые, да здесь же не могила!

Здесь кошмара гиблый континент!

 

Тени страха вышли на свободу,

Всплыли, переполнили собой,

Возмутили память. И народу

Стыдно в тесноте береговой.

 

Что там грозно погребенье роет?!

Что стремится хлынуть напрямик?

Волны века вымыли такое,

Что кренится русский материк.

 

 

Голос древнего поля

 

Есть ли какое подобье тебе, предрассветное степи

дыханье?

Эта начальная темная дрожь, эта остуда в груди…

Вот уже тронуло ветром поля, колыхнулись овсы и

пшеницы,

Облако зреет на гребне зари, слышится ржанье коня.

Вот уже вновь возникает во мне в нескончаемом

рокоте славы

Давняя-давняя песнь, древняя-древняя жизнь.

Снова мне чудится дивная весть в набегающем гуле

пространства.

Что так далеко поет? Что так высоко звенит?

 

 

* * *

 

В пустыне, в закатном покое

Я слышал — камни поют,

В безмернейшей из колоколен

И ныне, как вспомню, стою.

 

И звезды по куполу зреют.

И кремни, блестя, как стекло,

Искрят меж собою, теряют,

Что за день с небес натекло.

 

И шорох разрядов, и гравий

Чуть вздрагивает на миг.

И кажется — вот заиграет

Мне благовест меркнущий мир.

 

Пространство могуче и голо.

Огулом рождается звук.

Ты в космосе пробуешь голос.

Ты музыкой рвешься из рук.

 

Та песня безводных угодий,

Те шорохи звезд и камней…

И страх, словно льдина, уходит

И влагою тает во мне?..

 

 

Яса. Новый закон Степи

(Из поэмы «Знамя Чингиса)

 

Сидит Тэмуджин (собственное имя Чингисхана — А.Г.) величав и понур

За дымом сладимым:

— Всё правда! Забыл лишь, что тот балагур

Был непобедимым

Чтоб землю держать, мой отец воевал

В крови до подмышек…

Ущелья, долины, тайга, перевал —

Не будут в излишек.

Он бился, и оловом плавился день:

Жар, кровь и работа!

День битвы как тонкой кольчуги ремень

Тянулся от пота.

Чтоб землю держат, надо верных бойцов

И волю владыки,

Наместников надо и быстрых гонцов,

И острые пики

Для тех, кто не слышит всевышний завет

И властное право.

Пусть новый Закон народится на свет:

Честь —

Хан —

И Держава!..

Закон этот будет для всех и для вся,

Как белый день ясен.

Очертит мечом то, что делать нельзя,

Хаганова Яса.

Пусть скареду с вором из орд изблюют

Нуреки и кмети.

Пусть трусость в бою, пусть убийство и блуд

Карается смертью.

Пусть каждый ответит за грех головой:

То высшая милость!

Брат брату поможет и воину вой —

Чего б ни случилось.

Пусть доблесть сияет с обветренных лиц

Начищенной медью,

А льстивое племя гостеубийц

Карается смертью.

Растратчика дважды пусть хлещет позор

Соленою плетью.

И лишь троекратный семейный разор

Карается смертью.

Кто клятвой поклялся, тем имя — «орда»,

Их сила несметна.

Но клятвопреступник везде и всегда

Карается смертью

Есть матерь-хатун, есть супруга-хатун…

Глумится не смейте!

Неверность же их начертанием рун

Карается смертью.

На благо торгов охранят караван

Нукеры и кмети…

Разбой, воровской перекуп и обман

Карается смертью.

Дорогу живую, чье имя — «судьба»,

Лишь честью измерьте.

Сокрытье наложницы, вора, раба

Карается смертью.

Премудр исцеляющий хвори и лжи.

Он славен и светел!

Но злобный шаман, насылатель ракши

Карается смертью.

Тот прав, кто закаливал верность свою

Кровавою смесью.

Но воин, оставивший друга в бою,

Карается смертью.

Кто делит добычу под брань воронья

С разгулом и местью,

Кто путнику не дал еды и питья —

Карается смертью.

Коль слабый польстился в походе — щитом,

Мечом или сетью,

Что друг обронил, было, в поле пустом, —

Карается смертью.

Пять пальцев едины! И все нукера

В ударе едины,

Как лезвие огненного топора,

Как вешние льдины,

Что брег сокрушают,

И скалы, и свод

Морозного мрака

То солнце победы, поход, ледоход…

Все прочее — драка.

Все прочее — мерзость, ничтожество, гной

И тлен запустенья.

Все прочее — ветер осенний ночной

Над юртой Владенья.

И даже хаган, что взошел наверхи

Кургана Державы, —

Лишь сокол, взирающий с Божьей руки

На поле облавы.

Он только посланец, он служит, как все,

Он тоже поклялся.

И в нем отразятся, как небо в росе,

Великая Яса.

 

 

* * *

 

Еще задолго до Дельфийского оракула,

Во дни Шумера и Амона-Ра,

Мой дух летал на плато Никарагуа,

Вздымаясь от алтайского костра.

 

Я был с друидами на круге Стоунхенджа,

Я гимны пел. Я славил звездный свод.

И в Аркаиме — страждущий невежда —

Я Зороастра слушал у ворот.

 

Века крушили троны и преданья,

Песнь становилась ветром и ручьем,

Мысль облекалась в морок мирозданья,

Затягивая знания быльем.

 

Но над руиной жаворонок ожил:

Гэсер! Гэсер! — трезвонило с небес.

Сказал монах во тьме: «Помилуй, Боже».

Град пробудился, а гусляр — воскрес.

 

Вы, зрячие, не ведавшие чуда,

Сквозь вас течет сияющая нить,

Чтоб, оседлавши желтого верблюда,

Пророк ушел и умереть,

и победить.

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация