ПУСТЬ СВОБОДНЫЙ БУДЕТ БЕГ ПЕРА!..

      2 5  д е к а б р я — день рождения замечательного русского поэта Павла Николаевича Васильева.

      Родился он в  1 9 1 0  г о д у  в поселке Зайсан Востчно-Казахстанской области, в семье учителя. Школу окончил в Павлодаре. Учился на факультете восточных языков в Дальневосточном университете (Владивосток). С 1927 по 1929 год жизнь П. Васильева проходила под «звездой скитальчества». Изъездил всю Сибирь, сменил немало занятий. Был старателем на реке Витим в Якутии, экспедитором на Зейских золотых приисках, каюром в тундре, культработником в поселке Сучан (Приморье). Плавал на пароходах и баржах по Оби, Енисею, Лене, ходил матросом-рулевым на каботажном судне… В 1928 году П. Васильев оказался в Новосибирске, где некоторое время работал инструктором физкультуры в детском доме.

      Впечатления об этих скитаниях составили основу двух очерковых книг П. Васильева. — «В золотой разведке» (1930) и «Люди в тайге» (1931). Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Красная новь», «Новый мир», «Октябрь» и др. Из поэтического творчества при жизни П. Васильева отдельным изданием вышла только поэма «Соляной бунт».

      Осенью 1929 года П. Васильев приехал в Москву и поступил на Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А.М. Горького. С этого времени постоянно жил в Москве, выезжая с творческими командировками в различные города СССР. В столице П. Васильев окончательно сформировался и как поэт. В 1932 году он подвергался аресту вместе с С. Марковым, Л. Мартыновым, Е. Забелиным и другими сибирскими литераторами по обвинению в принадлежности к контрреволюционной группировке «Сибирская бригада». А в 1935-м после письма группы советских литераторов был осужден за «злостное хулиганство». Весной 1936 года освобожден, но в феврале 1937-го вновь арестован. 15 июля 1937 года П. Васильев был приговорен к расстрелу по обвинению к принадлежности к «террористической группе», якобы готовившей покушение на Сталина.

      1 7  и ю л я  1 9 3 7  г о д а  Р. Васильев был расстрелян в Лефортовской тюрьме Москвы.

 

П. Васильев был человеком могучего, хотя и противоречивого таланта. Большинство его стихотворных произведений настолько своеобразны по рисунку и звучанию, что узнаются буквально по нескольким строчкам. Оригинальность васильевской поэзии связана с близостью к сибирскому народному слову и устному творчеству прииртышских казаков и казахов, которые поэт, выросший в многонациональном Прииртышье, впитал с детства. Стихи и поэмы П. Васильева пронизаны фольклорно-сказочными образами и мотивами. Отчетлив во многих его стихах и романтическо-революционный пафос. Поэзии П. Васильева свойственна большая эмоциональная энергия, оригинальная образность, контрасты, сложные ритмические рисунки. Глубокое влияние на него оказала поэзия Н. Гумилева, С. Есенина.

П. Васильев — поэт прежде всего эпического склада, наиболее ярко раскрывшийся в десяти своих поэмах, отличающихся тематическим и жанровым разнообразием и новым поворотом художественной мысли. Лучшая из поэм — «Соляной бунт» (1933), рассказывающая о жестоком усмирении бунта киргизов, возмущенных каторжными условиями труда на соляном прииске, — стала крупным событием в литературе 1930-х и заставила говорить о П. Васильеве как о художнике огромного дарования и потенциала. Но П. Васильеву не суждено было до конца раскрыться и реализоваться. Лишь после посмертной реабилитации в 1950-х его стали издавать и переиздавать.

 

Алексей Горшенин

 

 

Советуем прочесть

 

Книги П. Васильева:

Избранное. — М., 1988.

О П. Васильеве:

Выходцев П. «Неуемной песней прозвенеть…». // П. Васильев. Избранное. — М., 1988.

Куняев С. Русский беркут. Документальное повествование. // «Наш современник». 2000, №№4-10, 12.

Павел Васильев. Материалы и исследования. Сб. статей. — Омск, 2002.

 

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Сибирь

Сибирь, настанет ли такое,

Придет ли день и год, когда

Вдруг зашумят, уставши от покоя,

В бетон наряженные города?

Я уж давно и навсегда бродяга.

Но верю крепко: повернется жизнь,

И средь тайги сибирские Чикаго

До облаков поднимут этажи.

Плывут и падают высокие закаты

И плавят краски на зеленом льду.

Трясет рогами вспуганный сохатый

И громко фыркает, почуявши беду.

Все дальше вглубь теперь уходят звери,

Но не уйти им от своей судьбы.

И старожилы больше уж не верят

В давно пропетую и каторжную быль.

Теперь иные подвиги и вкусы.

Моя страна, спеши сменить скорей

Те бусы

Из клыков зверей —

На электрические бусы!..

Рассказ о Сибири

Рассказ о стране начинается так:

Четыре упряжки голодных собак,

Им северный ветер взлетает навстречу,

И, к нартам пригнув онемелые плечи,

Их гонит наездник, укутанный в снег.

Четыре упряжки и человек.

Над срубами совы кричали ночами,

Поселок взбухал, обрастая в кусты,

Настоянным квасом и дымными щами,

И бабы вынашивали животы,

Когда по соседним зародам и гатям

Мужья приносили угрозу рогатин.

Рассказ продолжается. Ветер да камень.

Но взрыта земля глубоко рудниками.

Подвластны железным дорогам равнины,

И первые транспорты ценной пушнины

Отправлены там, где, укутанный в снег,

Четыре упряжки провел человек.

Рассказ продолжается. Слышат становья,

Как  тают снега, перемытые кровью…

…И каждый наладил бердан да обрез,

И целый поселок улогами лез.

Аглицкие части застряли в болотах,

И лихорадит вовсю пулеметы…

Рассказ продолжается. Сивый рязанец,

Обвит пулеметною кожею лент,

Благословляет мужичий конвент,

Советы приветствуют партизаны.

И от Челябинска до Уймона

Проходят простреленные знамена.

И вот замолкает обозный скрип;

Сквозь ветер степной, через залежи леса,

Прислушавшись чутко к сиренам Тельбеса,

Огни над собой поднимает Турксиб.

Полярным сияньем и глыбами льда,

Пургой сожжены и застужены ночи,

Но все ж по дремучим снегам прогрохочут

На Фрунзе отправленные поезда.

Иртыш

Камыш высок, осока высока,

Тоской набух тугой сосок волчицы,

Слетает птица с дикого песка,

Крылами бьет и на волну садится.

Река просторной родины моей,

Просторная,

Иди над непогодой,

Теки, Иртыш, выплескивай язей —

Князь рыб и птиц, беглец зеленоводый.

Светла твоя подводная гроза,

Быстры волны шатучие качели,

И в глубине раскрытые глаза

У плавуна, как звезды, порыжели.

И в погребах песчаных в глубине,

С косой до пят, румяными устами,

У сундуков незапертых на дне

Лежат красавки с щучьими хвостами.

Сверкни, Иртыш, их перстнем золотым!

Сон не идет, заботы их не точат,

Течением относит груди им

И раки пальцы нежные щекочут.

Маши турецкой кистью камыша,

Теки, Иртыш! Любуюсь, не дыша,

Одним тобой, красавец остроскулый.

Оставив целым меду полковша,

Роскошествуя, лето потонуло.

Мы встретились. Я чалки не отдам,

Я сердца вновь вручу тебе удары…

По гребням пенистым, по лебедям

Ударили колеса «Товар-пара».

Он шел, одетый в золото и медь,

Грудастый шел. Наряженные в ситцы,

Ладонь к бровям, сбегались поглядеть

Досужие приречные станицы.

Как медлит он, теченье поборов,

Покачиваясь на волнах дородных…

Над неоглядной далью островов

Приветственный погуливает рев —

Бродячий сын компаний пароходных.

Катайте бочки, сыпьте в трюмы хлеб,

Ссыпайте соль, которою богаты.

Мне б горсть большого урожая, мне б

Большой воды грудные перекаты.

Я б с милой тоже повстречаться рад —

Вновь распознать, забытые в разлуке,

Из-под ресниц позолоченный взгляд,

Ее волос могучий перекат

И зноем зацелованные руки.

Чтоб при других шепнула: «Не вини…»

Чтоб губ от губ моих не отрывала,

Чтоб свадебные горькие огни

Ночь на баржах печально зажигала.

Чтобы Иртыш, меж рек иных скиталец,

Смыл тяжкий груз накопленной вины,

Чтоб вместо слов на лицах оставалось

Лишь яростные брызги от волны!

Азиат

Ты смотришь здесь совсем чужим,

Недаром бровь тугую супишь.

Ни за какой большой калым

Ты этой женщины не купишь.

Хоть волос русый у меня,

Но мы с тобой во многом схожи:

Во весь опор пустив коня,

Схватить земли смогу я тоже.

Я рос среди твоих степей,

И я, как ты, такой де гибкий.

Но не для нас цветут у ней

В губах подкрашенных улыбки.

Вот погоди, — другой придет,

Он знает разные манеры

И вместе с нею осмеет

Степных угрюмых кавалеров.

И этот узел кос тугой

Сегодня ж, может быть, под вечер

Не ты, не я, а тот, другой

Распустит бережно на плечи.

Встаешь, глазами засверкав,

Дрожа от близости добычи.

И вижу я, как свой аркан

У пояса напрасно ищешь.

Здесь люди чтут иной закон

И счастье ловят не арканом!

………………………………..

По гривам ветреных песков

Пройдут на север караваны.

Над пестрою кошмой степей

Заря поднимет бубен алый.

Где ветер плещет гибким телом,

Мы оседлаем лошадей.

Дорога гулко зазвенит,

Горячий воздух в ноздри хлынет,

Спокойно лягут у копыт

Пахучие поля полыни.

И там, в предгории Алтая,

Мы будем гости в самый раз.

Степная девушка простая

В родном ауле встретит нас.

И в час, когда падут туманы

Ширококрылой стаей вниз,

Мы будем пить густой и пьяный

В мешках бушующий кумыс.

* * *

Я боюсь, чтобы ты мне чужою не стала,

Дай мне руку, а я поцелую ее.

Ой, да как бы из рук дорогих не упало

Домотканое счастье твое!

Я тебя забывал столько раз, дорогая,

Забывал на минуту, на лето, на век, —

Задыхаясь, ко мне приходила другая,

И с волос ее падали гребни и снег.

В это время в дому, что соседям на зависть,

На лебяжьих, на брачных перинах тепла,

Неподвижно в зеленую темень уставясь,

Ты, наверно, меня понапрасну ждала.

И когда я душил ее руки, как шеи

Двух больших лебедей, ты шептала: «А я?»

Может быть, потому я и хмурился злее

С каждым разом, что слышал, как билась твоя

Одинокая кровь под сорочкой нагретой,

Как молчала обида в глазах у тебя.

Ничего, дорогая! Я баловал с этой,

Ни на каплю, нисколько ее не любя.

* * *

Я тебя, моя забава,

Полюбил, — не прекословь,

У меня — дурная слава,

У тебя — дурная кровь.

Медь в моих кудрях и пепел,

Ты черна, черна, черна.

Я еще ни разу не пил

Глаз таких, глухих до дна,

Не встречал нигде такого

Полнолунного огня.

Там, у берега родного,

Ждет меня моя родня:

На болотной кочке филин,

Три совенка, две сестры,

Конь — горячим ветром взмылен,

На кукане осетры,

Яблоновый день со смехом,

Разрумяненный и брат,

И в подбитой лисьим мехом

Красной шапке конокрад.

Край мой ветренен и светел.

Может быть, желаешь ты

Над собой услышать ветер

Ярости и простоты?

Берегись, ведь  ты не дома

И не в дружеском кругу.

Тропы все мне здесь знакомы:

Заведу и убегу.

Есть в округе непутевой

Свой обман и свой обвес.

Только здесь затейник новый —

Не ручной ученый бес.

Не ясны ль мои побудки?

Есть ли толк в моей родне?

Вся округа дует в дудки,

Помогает в ловле мне.

* * *

В степях помятый снег дымится,

Но мне в метелях не пропасть, —

Одену руку в рукавицу

Горячую, как волчья пасть,

Плечистую надену шубу

И вспомяну любовь свою,

И чарку поцелуем в губы

С размаху насмерть загублю.

А там за крепкими сенями

Людей попутных сговор глух.

В последний раз ночное пламя

Осыплет петушиный пух.

Я дверь раскрою, и потянет

Угаром банным, дымной тьмой…

О чем глаз на глаз нынче станет

Кума беседовать со мной?

Луну покажет из-под спуда,

Иль полыньей растопит лед,

Или синиц замерзших груду

Из рукава мне натрясет.

Стихи в честь Натальи

В ваши окна, щурясь, смотрит лето,

Только жалко — занавесок нету,

Ветреных, веселых, кружевных.

Как бы они весело летали

В окнах приоткрытых у Натальи,

В окнах незатворенных твоих!

И еще прошеньем прибалую —

Сшей ты, ради бога, продувную

Кофту с рукавом по локоток,

Чтобы твое яростное тело

С ядрами грудей позолотело,

Чтобы наглядеться я не мог.

Я люблю телесный твой избыток,

От бровей широких и сердитых

До ступни, до ноготков люблю,

За ночь обескрыленные плечи,

Взор, и рассудительные речи,

И походку важную твою.

А улыбка — ведь какая малость! —

Но хочу, чтоб вечно улыбалась —

До чего тогда ты хороша!

До чего доступна, недотрога,

Губ углы приподняты немного:

Вот где помещается душа.

Прогуляться ль выйдешь, дорогая,

Все в тебе ценя и прославляя,

Смотрит долго умный наш народ,

Называет «прелестью» и «павой»

И шумит вослед за величавой:

«По стране красавица идет».

Так идет, что ветви зеленеют,

Так идет, что соловьи чумеют,

Так идет, что облака стоят.

Так идет, пшеничная от света,

Больше всех любовью разогрета,

В солнце вся от макушки до пят.

Так идет, земли едва касаясь,

И дают дорогу, расступаясь,

Шлюхи из фокстротных табунов,

У которых кудлы пахнут псиной,

Бедра крыты кожею гусиной,

На ногах мозоли от обнов.

Лето пьет в глазах ее из брашен,

Нам пока Вертинский ваш не страшен —

Чертова рогулька, волчья сыть.

Мы еще Некрасова знавали,

Мы еще «Калинушку» певали,

Мы еще не начинали жить.

И в июне, в первые недели,

По стране веселое веселье,

И стране нет дела до трухи.

Слышишь, звон прекрасный возникает?

Это петь невеста начинает,

Пробуют гитары женихи.

А гитары под вечер речисты,

Чем не парни наши трактористы?

Мыты, бриты, кепки набекрень.

Слава, слава счастью, жизни слава.

Ты кольцо из рук моих, забава,

Вместо обручального одень.

Восславляю светлую Наталью,

Славлю жизнь с улыбкой и печалью,

Убегаю от сомнений прочь,

Славлю все цветы на одеяле,

Долгий стон, короткий сон Натальи,

Восславляю свадебную ночь.

Горожанка

Горожанка, маков цвет Наталья,

Я в тебя, прекрасная, влюблен.

Ты не бойся, чтоб нас увидали,

Ты отвесь знакомым на вокзале

Пригородном вежливый поклон.

Пусть смекнут про остальное сами.

Нечего скрывать тебе — почто ж!

С кем теперь гуляешь вечерами,

Рядом с кем московскими садами

На высоких каблуках идешь?

Ну и юбки! До чего ж летучи!

Ситцевый буран свиреп и лют…

Высоко над нами реют тучи,

В распрях грома, в молниях могучих,

В чревах душных дождь они несут.

И темня у тополей вершины,

На передней туче вижу я,

Восседает, засучив штанины,

Свесив ноги босые, Илья.

Ты смеешься, бороду пророка

Ветром и весельем теребя…

Ты в Илью не веришь? Ты жестока!

Эту прелесть водяного тока

Я сравню с чем хочешь для тебя.

Мы с тобою в городе, как дома.

Дождь идет. Смеешься ты. Я рад.

Смех знаком, и улица знакома,

Грузные витрины Моссельпрома,

Как столы на пиршестве стоят.

Голову закинув, смейся! В смехе,

В громе струй, в ветвях затрепетав,

Вижу город твой, его утехи,

В небеса закинутые вехи

Неудач, побед его и слав.

Из стекла и камня вижу стены,

Парками теснясь, идет народ.

Вслед смеюсь и славлю вдохновенно

Ход подземный метрополитена

И высоких бомбовозов ход.

Дождь идет. Недолгий, крупный, ранний.

Благодать! Противиться нет сил!

Вот он вырос, город всех мечтаний,

Вот он встал, ребенок всех восстаний, —

Сердце навсегда мое прельстил!

Ощущаю плоть его большую,

Ощущаю эти этажи, —

Как же я, Наталья, расскажи,

Как же, расскажи, мой друг, прошу я,

Раньше мог не верить в чертежи?

Дай мне руку. Ты ль не знаменита

В песне этой. Дай в глаза взглянуть.

Мы с тобой идем. Не лыком шиты —

Горожане, а не кто-нибудь.

Письмо

Месяц чайкой острокрылой кружит,

И река, зажатая песком,

Все темнее, медленней и уже

Отливает старым серебром.

Лодка тихо въехала в протоку

Мимо умолкающих осин, —

Здесь камыш, набухший и высокий,

Ловит нити лунных паутин.

На ресницы той же паутиной

Лунное сияние легло.

Ты смеешься, высоко закинув

Руку с легким, блещущим веслом.

Вспомнить то, что я давно утратил,

Почему-то захотелось вдруг…

Что теперь поешь ты на закате,

Мой далекий темноглазый друг?

Расскажи хорошими словами

(Я люблю знакомый, тихий звук),

Ну, кому ты даришь вечерами

Всю задумчивость и нежность рук?

Те часы, что провела со мною,

Дорогая, позабыть спеши.

Знаю, снова лодка под луною

В ночь с другим увозит в камыши.

И другому в волосы нежнее

Заплетаешь ласки ты, любя…

Дорогая, хочешь, чтоб тебе я

Рассказал сегодня про себя?

Здесь живу я вовсе не случайно —

Эта жизнь для сердца дорога…

Я уж больше не вздыхаю тайно

О родных зеленых берегах.

Я давно пропел свое прощанье,

И обратно не вернуться мне,

Лишь порой летят воспоминанья

В дальний край, как гуси, по весне.

И хоть я бываю здесь обижен,

Хоть и сердце бьется невпопад,

Мне не жаль, что больше не увижу

Дряхлый дом и тихий палисад.

В нашем старом палисаде тесно,

И тесна ссутуленная клеть.

Суждено мне неуемной песней

В этом мире новом прозвенеть…

Только часто здесь за лживым словом

Сторожит припрятанный удар,

Только много их, что жизнь готовы

Переделать на сплошной базар.

По указке петь не буду сроду, —

Лучше уж навеки замолчать.

Не хочу, чтобы какой-то Родов

Мне указывал, про что писать.

Чудаки! Заставить ли поэта,

Если он — действительно поэт,

Петь по тезисам и по анкетам,

Петь от тезисов и от анкет.

Чудаки! Поэтов разве учат, —

Пусть свободный будет бег пера!..

…Дорогая, я тебе наскучил?

Я кончаю. Ухожу. Пора.

Голубеют степи на закате,

А в воде брусничный плещет цвет,

И восток, девчонкой в синем платье,

Рассыпает пригоршни монет.

Вижу: мной любимая когда-то,

Может быть, любимая сейчас,

Вся в лучах упавшего заката,

На обрыв песчаный забралась.

Хорошо с поднятыми руками

Вдруг остановиться, не дыша,

Над одетыми в туман песками,

Над теченьем быстрым Иртыша.

 

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация