РАНИМОЕ СЕРДЦЕ ПОЭТА

 

РАНИМОЕ СЕРДЦЕ ПОЭТА

 

И незабудок брызги синие,

Как свет звезды и свет мечты —

Бегут обратно там, за линией, —

Но с нами остаешься ты.

В. Коржев

 

Апрель нынешнего года отмечен днем рождения замечательного русского поэта Александра Антоновича Кухно.

Он увидел свет  1 5  а п р е л я  1 9 3 2  г о д а  в селе Ключи Славгородские Алтайского края. Учился в Новосибирском городском школьном педучилище, окончил факультет русского языка и литературы Новосибирского пединститута и Литературный институт им. А.М. Горького. Работал учителем, редактором отдела и заведующим редакцией в журнале «Сибирские огни».

В феврале 1951 года в новосибирской областной молодежной газете «Большевистская смена» было опубликовано первое стихотворение А. Кухно «Лыжники». С этого времени началась его литературная биография. Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Огонек», «Смена». В 1958 году у А. Кухно вышла первая книга «Незабудок брызги синие». Помимо нее при жизни поэта были изданы сборники «Ранимость» (1965), «Березовые колки» (1967), «Зимушка» (1974). Еще несколько книг появилось после кончины поэта.

Умер А. Кухно  2 4  ф е в р а л я  1 9 7 4  г о д а  в Новосибирске.

 

«Я принимал чужую жалость, и боль и радость принимал…» — писал Александр Кухно в одном из программных своих стихотворений «Ранимость». Существовал, иначе говоря, не холодным расчетливым умом, а «жил душою», отличавшейся чрезвычайной чуткостью и ранимостью. Она, ранимость, и стала своеобразным нервом его поэзии. И чем сильнее обстоятельствами бытия задевался этот нерв, тем крепче становился поэт («чем ранимей — тем сильней»).

Такого рода мироощущение диктовало Александру Кухно и соответствующие творческие задачи, главную суть которых поэт образно сформулировал в поэтическом манифесте «Творчество»:

 

…Не баловство, не разоренье —

то плоть живая

горит,

во имя озаренья

себя сжигая!..

 

Творчество Александр Кухно воспринимал не как просто профессию, ремесло, а скорей как духовное самосожжение во имя того, «чтобы мысли подлинной, глубокой пробиться к свету», «чтоб чувства к людям не иссякли», а в итоге, во имя самой высокой цели — «весь мир очеловечить». И такое понимание своего поэтического предназначения, когда поэт — больше, чем поэт, т.е. много больше, нежели просто версификатор и «чистый художник» — вполне в духе русской поэтической традиции.

Традиции традициями, но и в привычном их круге Кухно был художником совершенно самобытным. Образно-красочная эмоциональная кисть его зорко, точно, но в то же время проникновенно-лирично подчеркивала и запечатлевала незначительнейшие подчас движения жизни и природы, делая их фактами высокой поэзии. Из тончайшей лирической ткани, придававшей им особенные грусть, нежность и очарование, особенный чувственный настрой, сотканы большинство стихотворений Кухно.

Очень хорошо заметно это в его чудесных стихотворных пейзажах, где то и дело останавливают внимание «незабудок брызги синие», «березы в апреле — как свечки на блюдцах», «чудо из чудес — лунным светом залитый лес», в котором поэту видится «безрассудная юная Керн»…

Или взять, например, одно из самых задушевных стихотворений Кухно «Рукавички». Вроде бы о давно знакомом и даже заурядном оно: о любимой женщине — жене и матери двух мальчишек-малышей, которые тянутся за нею «по привычке, за подол ручонками ловя, маленькие, словно рукавички, с белыми чубами сыновья». Но из этого незначительного, на первый взгляд, штриха частной жизни под пером Кухно вырастает запоминающийся образ-символ семейного тепла, родного домашнего очага.

Александра Кухно вообще отличало умение находить для своих стихотворений и точный, емкий сквозной образ, и нужную интонацию. В чем нетрудно убедиться, прочитав хотя бы его стихотворение «Река Молчания»:

 

Я все забыл…

но временами

я помню тот далекий час,

когда внезапно между нами

Река Молчанья пролилась.

 

Заявленный уже в самом названии образ становится стержневым и связующим, проявляющим в то же время поэтическую мысль: Река Молчанья, топя в своих водах «слова неверные, случайные, обиды тяжкие», течет, не разделяя, а соединяя влюбленных.

А вот стихотворение, посвященное писателю Илье Лаврову («Ах, какие у нас метели!..») держится целиком на образном сравнении январских метелей с белыми лебедями. Образ красив и поэтичен уже сам по себе. Но он несет еще и немалую эмоциональную нагрузку. Через него передано и мироощущение, и настроение поэта — одновременно и радостно-восторженное, и грустно-тревожное от бытовой неустроенности и душевных невзгод:

 

Хоть на все на четыре стороны

я пошел бы с тобой вдвоем.

Птицы-лебеди, а не вороны

вечно жили в сердце моем!

 

Только нету со мной приятеля,

и подружка не дружит со мной.

Только лебеди, словно спятили,

забуранили шар земной…

 

Метафорическая образность, отличавшая стихи Александра Кухно, не мешала ему быть в них глубоко личностным. Он — не сторонний наблюдатель и созерцатель, а заинтересованный соучастник всего в жизни происходящего. Оттого лиризм Кухно, как правило, всегда конкретен, а создаваемые им поэтические картины зачастую на грани автобиографичности.

Александр Кухно родился в Кулунде, и образ его «малой родины» возникает в стихотворении «Ключи Славгородские». Закономерны и картины военного детства в его творчестве, поскольку начальная пора жизни Александра Антоновича пришлась как раз на тяжелейшую эту пору.

 

В тринадцать лет мы крепко знали,

что значит проводить отца

туда, где чаще погибали,

чем совершали чудеса.

 

Как долго длилось лихолетье!

Как пайка нам была горька!

Мы были дети…

И не дети,

когда вставали у станка.

 

Рано оставшись без матери, Александр Кухно с отцом переехал жить в Новосибирск. Кстати говоря, отец будущего поэта оказал большое влияние на формирование личности сына и вполне естественно, что его образ тоже отложится в поэзии Кухно, и прежде всего в таких стихотворениях, как «Отец», «Корвет». Не мог не отразиться в ней и город, в котором прожил поэт почти всю жизнь, — его родной Новосибирск:

 

Всем на свете экзотическим селениям

предпочитаю,

всем столицам мира, —

город мой! —

 

писал Александр Кухно в стихотворении «Любимому городу», выражая искреннюю к нему любовь и привязанность. В этом городе поэт рос, учился, вставал на поэтическое крыло, обретал известность. Здесь в 1966 году он был принят в Союз писателей. А в феврале 1978 года «любимый город» похоронил скоропостижно скончавшегося на сорок шестом году жизни поэта, успевшего выпустить всего-то четыре небольших книжечки.

Александр Кухно любил писать о дорогих его сердцу уголках не просто из ностальгии. Они были для него еще и незамутненными истоками, чистая вода которых помогала ему находить единственно верные и нужные «слова, зовущие к добру». Да и собственный поэтический облик — тоже:

 

Мы не сами стиль

свой выбираем,

а в себя его вбираем,

как наследство,

вместе с песнями

и говором окраин

золотого — разъединственного! —

детства.

 

Александр Кухно — поэт преимущественно светлого лирического мироощущения, но как оборотная сторона возникает в его поэзии и напряженный, доходящий до трагедийного накала, драматизм.

Им, в частности, отмечено самое крупное и значительное произведение Кухно — поэма «Море». В ней автор предстает художником, сумевшим в капле отдельной человеческой судьбы увидеть противоречиво-сложную жизнь бурного людского океана.

Антикультовская, антитоталитарная по своему социальному пафосу, поэма эта впервые увидела свет в 1965 году. Но уже заканчивалась недолгая «хрущевская оттепель», сворачивалась тогдашняя «гласность», и поэме, как и многим другим близким ей по духу произведениям уготовано было на долгие годы, говоря языком кинематографистов, «лечь на полку». И только почти три десятилетия спустя, в посмертной книге «Вашей учусь любви» современный читатель вновь получил возможность встретиться с этой поэмой, ставшей когда-то одним из первых штрихов в только что начавшем создаваться литературно-художественном полотне о трагедиях сталинской эпохи.

Много творческих сил отдал Кухно документальному исследованию судьбы последнего участника Парижской коммуны Адриена Лежена, который в годы Великой Отечественной войны был эвакуирован в Новосибирск, где и закончил свой жизненный путь.

«Верю, на оставшемся веку все равно я песней овладею — вычеркну неверную строку, проясню желанную идею…» — обещал в поэме «Море» своим читателям Александр Кухно. Время подтвердило: свое обещание поэт выполнил, с задачей справился — стихи его, не потускнев, не растеряв первозданной свежести и поэтической силы, и сегодня продолжают завоевывать читательские сердца.

 

Алексей Горшенин

 

 

Дополнительно рекомендуем прочесть

 

Книги А. Кухно:

Слова, зовущие к добру. Стихи, проза, письма. — Новосибирск, 1981.

Избранное. Сер. «Библиотека сибирской поэзии». — Новосибирск, 1986.

Вашей учусь любви. Стихи и поэма. — Новосибирск, 1992.

На перекрестках трудных судеб. Стихи, поэма. — Новосибирск, 2001.

 

Об А. Кухно:

Коржев В. Высокое горение. // Александр Кухно. Избранное. Сер «Библиотека сибирской поэзии». — Новосибирск, 1986.

Горшенин Алексей. Большое сердце поэта. Очерк творческой судьбы. — Новосибирск, 2007.

Кухно Александр Антонович. // Алексей Горшенин. Литература и писатели Сибири. Энциклопедическое издание. — Новосибирск, 2-12.

 

 

 

Александр КУХНО

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

 

 

Творчество

 

Пока владеют формой руки,

пока твой опыт не иссяк,

на яростном гончарном круге

верти вселенной так и сяк.

Н. Ушаков «Мастерство»

 

Пускай тоска несоответствий,

пусть вечный хаос —

душа опять,

раскинув ветви,

заколыхалась.

Еще не ведая, откуда

придет решенье,

душа уже дрожит от гуда

самосожженья.

Гори, языческое древо,

гори,

гори же!..

Не будь твоей любви

и гнева —

что я увижу?..

Во что поверю,

что открою,

в себе познаю?..

К какому новому герою

приду под знамя?

Не баловство, не разоренье —

то плоть живая

горит,

во имя озаренья

себя сжигая!..

Огнем охваченное древо

заносит ветром.

Вскипает кровь от перегрева —

течет по веткам.

Не сучьев щелканье и взрывы —

то нервы ломит.

И молний мечутся извивы

на полуслове…

Бессонницей казнит усталость

По году,

по два —

за молодость мою,

за статность

за все, что отдал

словам…

Себя превозмогаю,

иду на образ.

На черта мне теперь другая

любая область!..

Когда одним живешь, терзаясь —

всадить в кого-то

не мысли крохотную завязь,

а страсть —

работать,

любить,

передавать другому

живые чувства

и головой кидаться в омут

всех тайн искусства,

чтоб мысли подлинной,

глубокой

пробиться к свету —

горит душа!..

Выходят боком

Слова

поэту…

Гори душа!

Не так ли,

сяк ли —

гори высоко!..

Чтоб чувства в людях не иссякли —

сгорай до срока.

А час придет — на пепелищах

высокой страсти

банальных истин пусть не ищет

мудрец и мастер.

Играть — позорно — в чет или нечет,

ухмылку пряча, —

когда весь мир очеловечить

стоит задача.

 

 

Ранимость

 

С младенчества,

как на готовом,

она всегда жила со мной.

За все, что есть пережитого,

обязан я лишь ей одной —

за все ушибы и обиды

и радость солнечного дня…

Не похвалюсь, что видел виды, —

но люди видели меня.

Они не проходили мимо,

быть может, только потому,

что и у них душа ранима, —

сходились к сердцу моему.

Я принимал чужую жалость,

и боль, и радость принимал.

Того, что это отражалось

на сердце, я не понимал…

Что у меня оно большое,

что и большое — устает,

я знать не знал!

Я жил душою,

в счастливый веруя исход.

 

Ранимость…

Странное какое

понятье!..

Это от нее

звезда зажглась в степном покое,

пылит и светится жнивье;

и песню затевают люди,

смеются, плачут —

все не в лад! —

неосторожно любят, судят,

низводят

и боготворят…

И в них живет необходимость

любить

и думать по ночам

про эту самую ранимость,

что есть начало всех начал…

 

Мне по одной дороге с ними.

Иду и — нет иных путей.

Я с каждым годом все ранимей.

и чем ранимей — тем сильней!

 

 

* * *

 

Илье Лаврову

 

Ах, какие у нас метели

нынче выпали в январе —

белы лебеди налетели,

белы лебеди на дворе!

 

Видишь, на воду стая падает

и, взлетая, крылами бьет?..

Захмелевшую душу радует

лебедей бесконечный взлет.

 

Хоть на все на четыре стороны

я пошел бы с тобой вдвоем.

Птицы-лебеди, а не вороны

вечно жили в сердце моем!

 

Только нету со мной приятеля,

и подружка не дружит со мной.

Только лебеди, словно спятили,

забуранили шар земной.

 

Ой, вы, белые, птицы гордые,

птицы ласковые, до чего ж

хорошо прошагать по городу

сквозь крылатую вашу дрожь!..

 

Будто в северном море далеком

золотистые льдины снуют —

разгорается в двести окон,

приближается мой неуют.

 

Как гитара — мой дом панельный

разгуделся от песен и драк.

Жить, конечно, нельзя отдельно,

и почти невозможно — вот так…

 

Мне вовек в этот быт не вглядеться.

Только трону подъездную дверь —

птица-лебедь уходит из сердца…

Что же делать, скажи мне, теперь?..

 

Я не знаю, в сугробах ли, в небе ли

лебединую песнь различу…

Налетайте, сшибайтесь, лебеди,

бейте крыльями по плечу!

 

 

* * *

 

Хорошо шагать отавами,

хорошо пробиться чащею

и найти увитый травами

родничок с водой журчащею.

 

Тонкий солнца луч ломается

как с волной студеной встретится, —

словно лютик осыпается

и опять цветет и светится.

 

А над ними — в море острого,

разнотравного, пахучего

незабудки жмутся островом

возле дерева могучего.

 

Незабудки… То ли выплыли

из ручья такие просини,

то ли сосны небо выпили —

голубую смолку сбросили.

 

Мне и радостно, и жалко их,

мне единственного хочется —

все цветенье это жаркое

не бросать на одиночество.

 

Хвойный шум, волну кипучую,

солнца луч, что дерзко воду рвал, —

я б унес как песню лучшую

и как песню обнародовал.

 

Где ты — свежесть родниковая,

и цветы, и травы пенные,

да про все про это — новое

слово необыкновенное?

 

Чтоб других за сердце тронули,

чтоб пьянили пуще солода

день ли синий, сосен кроны ли,

ранний вечер, весь из золота…

 

Чтоб всегда, в минуту каждую,

а не просто — время выдалось! —

людям виделось, как важное,

красота земная виделась.

 

Пусть в стихах родятся заново

и сияют в ночи зимние

под сосной, у комля самого,

незабудок брызги синие.

 

 

Река Молчания

 

Я все забыл…

Но временами

я помню тот далекий час,

когда внезапно между нами

Река Молчанья пролилась.

 

Безумством, храбростью, отчаяньем —

как хочешь это назови.

Она текла —

Река Молчания —

признанье первое любви.

 

Слова неверные, случайные,

обиды тяжкие — не раз

тонули в ней.

Река Молчания

текла, не разделяя нас.

 

Вот и сейчас —

ни слов признания

и примиренья нет сейчас…

Но вновь и вновь

Река Молчания

течет, соединяя нас.

 

Как будто нет над ней ни облака,

ни холодка, ни ветерка…

И ты идешь со мною об руку.

Течет Молчания Река.

 

 

Рукавички

 

За тобою, ласковой и нежной,

заходил я часто по утрам,

чтобы вместе по тропинкам снежным

пробежать на лыжах по горам.

Чтобы в дальние лесные дали,

словно в сказку зимнюю пройти…

Помнишь, рукавички мы искали,

те, что обронила ты в пути?

Как без них студеною зимою?

Ты шутила: «Это Дед Мороз

рукавички с белою каймою

для своей Снегурочки унес!..»

Я растер твои ладони снегом

и согрел дыханием своим.

Помнишь, я учил тебя с разбега

пролетать по кручам снеговым?..

Я хотел, чтоб ты была бесстрашней,

говорила бедам «Не беда!..»

Чтоб сегодня, вспомнив день вчерашний,

ты была счастливой, как тогда…

 

Чем ты озабочена сегодня —

тем, что двое малышей у нас?..

Погляди, как сын ресницы поднял,

от тебя не отрывая глаз…

За тобой плетутся по привычке,

за подол ручонками ловя,

маленькие,

словно рукавички,

с белыми чубами сыновья…

Ластятся к рукам твоим усталым.

Ни за что малюткам не понять,

что устала ты… Им горя мало!..

Просят, чтобы ты их одевала,

чтобы вышла с ними погулять

к синей речке, к загородным дачам…

Только ты не пустишь их туда:

за окном зима, метели плачут…

И мальчишки плачут иногда.

 

Ты вели им — пусть носы умоют.

На ночь сказку детям расскажи.

И свяжи — ну как без них зимою? —

Рукавички малышам свяжи.

В Новый год я убегу из дома

И мальчишек уведу с собой —

В синий бор, любимый и знакомый,

Разодетый в иней голубой.

Пусть они научатся на лыжах

По горам без страха пролетать,

 

Подойдут к Снегурочке поближе,

чтоб лесные тайны разгадать…

Пусть со мною в непогодь любую

все тропинки обойдут в лесу —

и на праздник елку голубую

на плечах из леса принесут.

Дед Мороз Снегурочку покличет

и пойдет за нами по пятам…

Только наших милых рукавичек

ни за что ему я не отдам!

 

Вот и полночь — время сновидений.

Спят в кроватках двое малышей.

Им, конечно, снится продолженье

сказки недосказанной твоей.

Вижу я, как ты стоишь над ними.

Знаю я, коль будет тяжело,

все печали как рукою снимет

рукавичек кровное тепло.

И склоняясь над ними по привычке,

ты, наверно, думаешь сама:

«Милые,

родные…

рукавички!

Как без вас, когда придет зима?..»

 

 

* * *

 

В ночи горит Полярная Звезда.

Схватить ее, намеченную слабо,

раздуть, разжечь — не уходя с листа,

я пригвоздил себя, печаль моя и слава!

 

Пусть пальцы жжет расплавленный металл

заглавный лист неначатой тетради.

За то, что я на север не летал.

За то, что милых по головкам гладил.

 

Боялся бросить их на глубину

и сам у бережка топтался вместе с ними.

Сними меня Звезда, мою вину.

Никто, как ты, Звезда, ее не снимет.

 

Давно мои промчались поезда

и самолеты отлетали к полюсу.

Я сам себя, Полярная Звезда,

приговорил к умеренному поясу.

 

Далеким путешествиям — каюк.

Проверочных не будет экспедиций.

Мои друзья — мне самый теплый юг.

Моя работа — мой полярный круг.

Заветный полюс — белые страницы.

 

Любимыми, как прежде, дорожу.

Когда сосредоточенно-рассеян,

я ухожу в себя — я ухожу

на необжитый и опасный север.

 

На вечных изысканиях родства

души поэта с душами другими

я знаю точно — хуже воровства,

когда твое обожествляют имя.

 

Не верь тому, Полярная Звезда,

кто презирает мирное жилище

и, весь в бегах, пропившись до креста,

уж ничего под звездами не ищет.

 

Бродяжий дух — как песенная страсть

в любом из нас гнездится с колыбели.

Но ты не дай, Звезда, не дай упасть

в движение без радости и цели.

 

 

* * *

 

Все ждешь, все жаждешь равновесия —

и добрым быть

и мудрым быть,

чтоб всем вокруг

легко и весело

себя —

как солнышко — дарить.

 

Но где она, та радость тихая

глубокой ясности души,

когда весь мир прекрасной книгою

вдруг открывается в тиши?..

Ни зла, ни лжи, ни прочей нечисти,

ни преходящих мелочей…

В сердцах людей — дыханье вечности

и нежность — в глубине очей.

Тогда гранится мысль высокая —

как ель под солнцем на юру,

и падают в ладони соколы —

слова, зовущие к добру.

 

Но где оно, то равновесие

моей взволнованной души,

какими градами и весями,

в какой скитается глуши,

Придет ли?..

В полночи бессонные

придет

и встанет у стола,

чтоб мысль — как елочка граненая,

оформилась и зажила.

 

Она растет, чеканя медленно

сама себя, так много лет…

А кто-то рядом злой и въедливый

ей загораживает свет.

Сурова жизнь. Глядит не весело

на все старания твои,

не диво, молвит, равновесие —

без равновесия твори!

 

 

Апрель

 

Березы в апреле — как свечи на блюдцах

зеркального сверка.

Тут все как положено: ветви смеются

и льются не снизу, а сверху.

 

На пальчиках веток почти незаметно

дыхание ветра.

Но в зеркале пляшет, струится под ветром

ручьистая, гибкая ветка.

 

Наверное, завтра на тайном рассвете

рванутся из блюдца

и станут ручьями упругие ветви

и звонко по склонам забьются.

 

И солнце, и ветер, и вешние воды —

не главная сила.

Березы стоят посредине природы.

Всех жарче — Россия!

Один отзыв

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация