«РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ» АЛЕКСАНДРА ПЛИТЧЕНКО

 9  а п р е л я  1 9 4 3  г о д а — день рождения поэта, прозаика, драматурга, публициста, критика, переводчика Александр Иванович Плитченко.

Родился он в селе Чумаково Новосибирской области, в крестьянской семье. Учился в Новосибирском педагогическом институте. Служил на Тихоокеанском флоте. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Работал редактором Западно-Сибирского книжного издательства, заведующим отделом прозы и ответственным секретарем журнала «Сибирские огни», главным редактором Новосибирского книжного издательства и Сибирского отделения издательства «Детская литература». Избирался руководителем Новосибирской писательской организации и секретарем правления Союза писателей России. Основатель журнала «Горница». Автор еще ряда успешных издательских проектов.

Дебютировав в начале 1960-х годов, он публиковался в журналах «Москва», «Сибирские огни» и многих других литературных изданиях. Автор более двадцати книг поэзии и прозы, выходивших в Новосибирске, Владивостоке, Горно-Алтайске, Москве. Член Союза писателей СССР.

8  н о я б р я  1 9 9 7  г о д а  Александра Плитченко не стало.

 

Александр Плитченко был универсальным литератором, работавшим практически во всех жанрах. Писал стихи и поэмы, повести и пьесы, критические статьи и рецензии, эссе и публицистические материалы. Активно переводил с языков народов Сибири (особо следует отметить перевод алтайского героического эпоса «Маадай-Кара»). Сам себя Плитченко любил полушутя называть «многостаночником». И все же главным и любимым его «станком» была поэзия. С нее «на заре туманной юности» началась его жизнь в литературе, с ней не расставался он до последних дней своих.

Наверное, не будет преувеличением сказать, что он и родился поэтом. Во всяком случае, по его собственному воспоминанию, «сочинять и записывать придуманное начал, когда еще толком и писать не умел… В старших классах начал писать постоянно и много». В четырнадцать лет Саша Плитченко опубликовал первые стихи и рассказы в районной газете. В двадцать дебютировал в еженедельнике «Литературная Россия» с добрым напутствием известного советского поэта Егора Исаева. Ну а год спустя, в 1964-м, вышла первая книжечка его стихов «Про Сашку».

Поэзия Плитченко красочна, образна, прозрачно чиста. И главным предметом его лирики становится  «родительский дом» (так поэт назвал одну из своих ранних книг), «родительская земля», о дорогих и близких людях которой он писал всегда с сердечной теплотой, любовью и проникновенной лиричностью.

Мотив благодарной сыновней любви к «родительской земле», где «каждая рощица — мать, каждое поле — отец», настойчиво звучит в его поэзии. В этой суровой, но духовно благодатной среде «прорастал» и он сам в лихую военную и послевоенную годину, о чем не раз впоследствии вспоминал в своих произведениях. Здесь получал первые трудовые и житейские уроки, познавал «как рубль советский достается». Короче говоря, отсюда брало начало его жизненное русло.

С годами все дальше уводило оно поэта от истоков, но раз за разом он упорно возвращался к ним памятью. Оставшийся в прошлом реальный «родительский дом», обретает в стихах поэта со временем новую субстанцию: уже не материальную, а духовную, эстетическую и философскую. Из «деревянного, утлого, маленького» он «вырастает до неба и миром становится дом». И этот «дом-мир» заставляет уже «все пространство милой родины домом чувствовать своим».

Символический образ «дома-мира» рождает у поэта и другую, не менее глобальную метафорическую ассоциацию, в которой великая сибирская река Обь предстает в виде этакого фольклорно-фантастичекого (в духе национальных героических эпосов) родового дерева Сибири:

 

Обь —

Великое дерево Азии,

Корни твои на Алтае,

Где небо сошло на землю,

Земля поднялась до неба,

Где встретились две стихии,

Чтоб породить тебя.

Таково наше дерево родовое.

 

Сопряжение малого и большого, локального и глобального, личного и общечеловеческого, что, собственно, и придает лирике философское звучание, становится важной чертой поэтического почерка Александра Плитченко. И, пожалуй, с особой отчетливостью философичность и глубина его лирики проявлялась в стихотворениях о природе. В них поэту удавалось не только передать ее краски, но и живую душу, заставить читателя острее почувствовать ту боль, которую часто бездумно причиняет природе человек:

 

Кто не считает, что живому — больно,

Тот, может быть, уже и не живой.

 

Подобная постановка вопроса для Плитченко совершенно закономерна, поскольку природа и есть тот прочный фундамент, на котором держится его «дом-мир». Не случайно в картине летней ночи («Летняя вечность») стоят у него в одном ряду «вечность летняя… Родина… мать…». Причем поэт не просто соглашался с тем, что в мире все взаимосвязано и должно находиться в равноправных отношениях («у всех сознания сосуд из одного ковша наполнен»), но идет в развитии данной мысли еще дальше:

 

Лучшее людям дано

Нерукотворной природой —

Солнечный свет и тепло,

Воздух, вода и земля,

Живность, какая ни есть,

Птицы, растения, звери —

Это и есть существо

Нашей бессмертной души.

 

Концепцию единой бессмертной души Плитченко настойчиво и последовательно проводил в своем творчестве. И здесь не пантеистический взгляд на природу, а скорей отчаянная надежда художника и гуманиста на то, что блудное дитя природы — человек, вдруг возомнивший себя Творцом и Властелином — все-таки вернется «к матери своей», с которой подчас говорил «только грозно», «был бетонный, был стальной», и начнет, наконец, жить с ней в ладу и согласии. Но, предупреждал поэт, для этого недостаточно умозрительного рассудочного понимания; мир природы надо прочувствовать душой и сердцем. «Ты от цветка до солнца всем этим миром будь…», — писал Плитченко в одном из стихотворений, и в определенной степени это звучало как пожелание самому себе. Пожелание, которому он старательно следовал.

В творчестве своем Плитченко стремился говорить только языком добра и любви. Когда-то мечталось ему «сирое — просторнее засеять будущим добром». И не вина поэта, что в последние годы его жизни «в укрепившиеся корни вломилось время с топором». Топор времени (так называемых демократических реформ и перемен), жестоко и безжалостно подрубивший многие устои нашего бытия, задел и поэзию Плитченко. Она закровоточила.

 

Сине-красно с исподу горят облака,

Уходя к горизонту слоями,

Словно бы перевернутая река

Катит волнами мертвое пламя.

 

Свет заката такой, что любая краса

В нем предстанет убогою грязью,

И не видно границ, и не видно конца

Человеческому безобразию.

 

Свет страшит, но притягивает смотреть,

Как бутылка, упавшего в пьянство,

Серо-синим румянцем окрасила смерть

Измытаренный облик пространства…

 

Поглядишь на закат, точно в душу свою,

И пугаешься делу распада…

 И все-таки кровавый закат «распада» не застил поэту глаза. Как бы ни было тяжело, оставался у него «впереди — серебряный, счастливый свет». Это — свет родных берез, свет природы, который когда-то «согрел наши души и спас» и который, надеялся, поэт, спасет и сейчас.

Но не канул, остался покуда,

Отторгающий мысленный бред,

Точно светлое Божие чудо —

Этот ровный березовый свет…

 

Была у Плитченко еще одна, может быть, последняя надежда — Бог. Вряд ли, однако, испытывал он к нему чисто религиозное отношение. Скорей Бог являлся для поэта некой высшей субстанцией, венцом природы и, конечно же, духовным маяком, помогавшим выжить, не сгинуть в содомной пучине современного бытия, сохранить в себе человека. Бог освещал негасимым светом созданный поэтом «родительский дом». В Боге видел он «небесный корень», соединяющий человека с Матерью-Вселенной. Но был у поэта Плитченко и другой Бог, которому он всю жизнь истово поклонялся и который оставался с ним до последнего вздоха — Слово. Только оно, «нетленное светлое Слово», «Слово Божественных Уст», в конечном счете, убежден был поэт, и способно противостоять «делу распада».

Служа Слову, отдавая ему весь свой талант и творческие силы, Плитченко меньше всего думал о славе, известности, хотя ее ему и при жизни хватало. Как писал он в одном из стихотворений, определяя истинную цель своих творческих устремлений:

 

И тут не о славе забота

Для славы о бренном пиши —

Надежда — стихи эти кто-то

Прочтет во спасенье души…

 

Прочтут. И еще не раз будут перечитывать лучшие творения Александра Плитченко, испытывая на себе очищающее влияние его поэтического слова.

Но останется в памяти сибиряков он не только как поэт и разносторонний литератор. Обращает на себя внимание еще одна грань личности Плитченко. Он был человеком высокого общественного темперамента. Лучше всего, пожалуй, это иллюстрирует нашумевшая в свое время история с собором Александра Невского в Новосибирске. При советской власти в здании собора долгие годы ютилась Новосибирская студия кинохроники. В конце 1980-х годов Плитченко в острейших публицистических статьях в местной прессе поставил ребром вопрос о возвращении собора Православной церкви. Статьи имели громадный общественный резонанс. Итог известен: красавец-храм снова служит Богу.

Добрые дела и деяния Александра Плитченко можно перечислять долго. В каких только комиссиях он не состоял, чем только на общественных, разумеется, началах не занимался, в какие аудитории, чтобы услышать его слово, поэта не приглашали!.. Не в количестве и разнообразии всего этого суть. Делалось это во имя одного главного — духовного возрождения, очеловечивания на глазах дичающего российского обывателя.

Когда промозглым ноябрем 1997 года в деревянной церквушке в Советском районе (капитальный храм еще не возвели) отпевали Александра Плитченко, в помещение смогли попасть немногие. Большая толпа окружила церковь. Проводить поэта в последний путь пришли самые разные люди: и коллеги-писатели, и художники, и артисты, и музыканты, и чиновники, и военные, и журналисты, и ученые… Что, впрочем, и не удивительно? Чем крупнее, мощнее, ярче, талантливей личность, тем больше и сильнее она притягивает, тем явнее становится осью коловращения. А именно такого рода осью Александр Иванович Плитченко успел стать еще при жизни.

 

Алексей Горшенин

 

 

Дополнительно рекомендуем прочесть

 

Книги А. Плитченко:

Родительский дом. Стихи. — Новосибирск, 1985.

Письмовник, или Страсть к каллиграфии. Повесть-эссе. — Новосибирск, 1988.

Волчья грива. Стихи и поэмы. — Новосибирск, 1990.

Матушка рожь. Стихотворения. — Новосибирск, 1997.

 

Об А. Плитченко:

Очерки русской литературы Сибири в 2 т. — Новосибирск, 1982. Т. 2.

Коржев В. Родное время. // В. Коржев. Под высоким накалом эпохи. — Новосибирск, 1984.

Денисенко А. Золотое сердце поэта. // Александр Плитченко. Избранное. — Новосибирск, 2000.

Горшенин А. Многостаночник. // «Сиб. огни», 2013, 3.

Плитченко Александр Иванович. // А. Горшенин. Литература и писатели Сибири. Энциклопедическое издание. — Новосибирск, 2012.

 

 

 

Александр ПЛИТЧЕНКО

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

 

 

Родительский дом

 

Дом, в котором мы рождаемся, —

деревянный, утлый, маленький, —

Разрушается со временем, как осеннее гнездо.

Оперились птицы, выросли, навсегда

гнездо оставили,

В непогоде нескончаемой стаей встали

на крыло.

Дом их ныне — синь небесная, весь простор —

доколе дышится —

Всех лесов любое дерево, всех полей

любая пядь…

Покидаем дом родительский — деревянный,

утлый, маленький,

Расправляя крылья помыслов, мы должны

достичь того,

Чтобы телом, духом, разумом —

принимать движенье времени,

Все пространство милой родины —

домом чувствовать своим.

 

 

* * *

 

Из множества смертей воскрес…

Пабло Неруда

 

Мы рождены на свет во дни войны

В стоящей насмерть огненной России —

Усталых женщин слабые сыны,

Мужчин увечных дочери больные.

 

Спасла и сохранила нас страна,

В свою победу веря без сомненья

И родичей погибших имена

За нами оставляя от рожденья.

 

Чтоб в эти злые, тягостные дни

Не только горькой памятью и болью

Погибшие остались, но они

В нас ожили, хотя бы малой долью.

 

Как ненавидеть надо, как любить,

Чтоб не поколебать, не оскорбить

Святую веру и святую память!

 

Забыть ли нам, как вы, фронтовики,

Обрубленные страшною войною,

Нас называли «доченьки», «сынки»,

И мы остались навсегда роднею.

 

И нет в душе отчетливей следа

Того, что в детстве врезалось когда-то, —

Медалей звон,

Небритая слеза,

Гармоника безногого солдата…

 

И ты, о, человеческая мать, —

Средь подвигов бессмертных и бесценных

Вовек не меркнуть и не угасать

Тебе и материнству лет военных!

 

И коль труба тревогу запоет,

Тревожной птицей алый стяг зареет.

Я верю — поколение мое

Из памяти оружие скует

И стать достойным родичей сумеет!

 

 

* * *

 

Я думаю — живы покуда

Деревья, трава, облака —

Не станет обыденным чудо

Крестьянской поры языка.

 

Пускай повзрослели порядком

Крестьяне, что сказки плели,

Но сказкам, побаскам, загадкам

Уже не исчезнуть с земли.

 

Сказителей — нет и в помине,

А с миром теперь на века

Славянские плачи полыни

И белых былин облака.

 

 

* * *

 

Ой, как резали быка…

А пока не резали,

Два ножа,

Два мужика

Грелись в доме трезвые.

Ой, как резали быка…

А пока грелись,

Как ревел он в облака

И бодал

Рельс.

Ой, как резали быка…

А пока

На случай.

Два ножа,

Два мужика

Думали — как лучше?

Ой, как резали быка…

А пока думали,

Были полными бока

И рога —

Дугами.

Как зарезали быка —

Снег теплее мака.

С полотенцем в руках

Заплакала мама.

 

 

Над ночным покосом

 

Ну зачем ты уснувшим покосом

В полуночной родимой глуши

К этим звездам выходишь с вопросом

О путях заповедной души?

 

Не терзайся.

Живи без ответа,

Ибо душу питающий пыл —

Не бессмысленней вечного света

Бесконечного сонма светил.

 

 

Осенняя душа

 

Прекрасный мир непостоянства,

Почуя вечности озноб,

Упал в недвижный сон пространства

В траве теряющихся троп.

 

То — увяданием расцвечен —

Усталый шум осенних крон

Упал, — мгновенно-бесконечен,

Для новых дум преображен.

 

И почва

Эти думы снова

Вольет в молчание дерев,

Иного лиственного слова

Наполнит силою напев.

 

Душа!

Сквозь яростные годы

Какие выстрадать пути,

Чтоб в лоно мысленной природы

Преобразовавшись, перейти?

 

 

Дума о русле

 

Когда шумит желтеющая нива,

Когда на землю падают снега,

Все думаю: величие разлива

Найдет ли вновь родные берега?

 

Они волною чистой не забыты,

Но вдруг иною — мутною и злой —

Окажутся размыты и зарыты

Наносною и чуждою землей?

 

Далёко отошедшая от русла —

река в него вернется ли опять?

Или в лесах осиротелых грустно

Кукушке серой речку отпевать?

 

Река моя, лишенная полета,

От русла вековечного вдали

Ужель заглохнет в суете болота,

Лишенная родительской земли?

 

Пойдемте, братья, сердцем

прокорябать

Ее пути— со славою прожить.

И русла часть, которую хотя бы,

Могилами своими проложить!..

 

 

Ветви-корни

 

И ветви — тоже корни. Только в небо

Они врастают, листьями вбирая

Свет — Матери-Вселенной молоко.

 

Меж хаосом и почвой — есть деревья,

Что кронами укоренясь в эфире,

Удерживают от паденья мир.

 

И встречные потоки доброй силы

И от земных корней, и от небесных —

Сливаются в небесные стволы.

 

Могучие лучи стволов древесных —

Природа света. Вечный свет природы,

Что — твой небесный корень, человек?

 

 

Миша

 

Мишина доля хренова,

Мишина доля горька —

Выпьет стакан разливного,

Ляжет в бурьян у ларька.

 

Нюхают Мишу собаки,

Бродят по Мише жуки…

Рядом то ругань, то драки,

Пьют, говорят мужики.

 

Миша в бурьяне тоскует,

Думает думу опять,

Горькую думу, какую —

Где мне, счастливому, знать?

 

Взгляд его, как на иконах

Старых — поник и потух.

Миша и плотник, и конюх,

Миша печник и пастух.

 

Миша Равеля не знает,

Мига Рембо не читал,

Миша в траве засыпает,

Миша от жизни устал.

 

Все ее беды и бури

Выпали Мише сполна…

Дети, тянитесь к культуре,

Пейте поменьше вина!

 

 

* * *

 

…и не знаю, что сталось со мной —

Я тоскую по дальнему дому,

Чуть закрою глаза — вижу снег под луной,

Санный след по безмолвью степному.

 

И лошадка трусит, и полозья скрипят,

И глядишь из тулупа  на звезды,

Спит, уходит село, дали мерные спят,

В лунном свете колеблется воздух.

 

Из тулупа на зимнее небо гляжу,

На безмолвную степь под луною,

И от мягкого сена, в котором лежу,

Вдруг потянет живою травою.

 

Я не помню — откуда дорога была

Только радостно помню — дорога

Приближала меня до родного села,

До родного плетня и порога.

 

И не надо следить или править и гнать —

Меж оглоблями ходко и шатко,

Равномерно бежит, не устанет бежать,

Путь единственный зная, лошадка.

 

И скользит над просторною степью луна,

И следы, что плывут от полозьев,

Наполняет сиянием ровным она,

Как ручьи — серебром заморозив.

 

То лошадка всхрапнет, повернув головой,

То призвякнет кольцо под дугою,

То пахнет от нее разогретой, живой

Силой, кожею, потом, травою…

Вынет душу до дна полевая луна,

Встанет дальняя молодость наша!

Серебристой росою с краями полна,

Чуть качается звездная чаша.

 

Я не знаю, не знаю, что выпадет мне —

Скоро ль песня расстанется с телом,

Только свет золотой, свет в родимом окне

Встанет в сердце и там, за пределом.

 

Я не знаю, не знаю, что сталось со мной,

Я тоскую по миру, по дому,

Кто во мне разбудил этот снег под луной,

Этот путь по раздолью родному?..

 

 

Белые свечи

 

За унынием — радостной думой,

За стеною — как свет и сквозняк,

Это — кончился ельник угрюмый,

И пошел, и пошел березняк.

 

Видишь — небо становится выше,

Слышишь — птица-синица поет,

Чуешь — почва родимая дышит,

Понимаешь — тебя признает.

 

Я люблю, где светлее и проще,

Столько тяжкого нынче в груди!

Не кончайся хоть ты, моя роща,

До просторного дня доведи…

 

Неужели все силы природы

Не восстанут надеждой вовек,

И покатятся черные годы,

И забудет себя человек?..

 

Но не канул, остался покуда,

Отторгающий мысленный бред.

Точно светлое божие чудо —

этот ровный березовый свет,

 

И душе измытаренной легче

С добрым светом родимой земли…

Оглянись —

Это белые свечи,

Это белые свечи вдали…

 

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация