ВСЯ ЭТА ЖИЗНЬ ЗОВЕТСЯ БОЖЕ МОЙ…

      1 0  о к т я б р я — день рождения известного сибирского поэта и прозаика Александра Ивановича Денисенко.

      Родился он в 1 9 4 7  г о д у в селе Мотково Мошковского района Новосибирской области. Учился в Новосибирском педагогическом институте. Работал редактором на телевидении, журналистом в новосибирских газетах «Советская Сибирь» и «Вечерний Новосибирск», редактором Сибирского отделения издательства «Детская литература». Живет в Новосибирске.

      Поэтический дебют А. Денисенко состоялся в начале 1960-х годов. Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Сибирская горница», «Земля Сибирь», «Литературная учеба», «Русский дом» и др. Стихи А. Денисенко вошли в антологию поэзии «Итоги века», хрестоматию «Русская поэзия XX века», «Антологию русской поэзии», изданных в Москве на рубеже веков. Его перу принадлежит и ряд поэтических книг, вышедших в Новосибирске.

      Член Союза писателей России.

 

Поэзия А. Денисенко настолько же противоречива, на первый взгляд, насколько и гармонически цельна в отображении окружающего мира. Она рождается как бы в точке пересечения языковых пластов современного городского и патриархально-деревенского миров. А. Денисенко во многом не приемлет сложившуюся картину мира, потому даже в таких традиционных темах, как тема войны, родительского дома, он свеж во взгляде и ощущении. Стихи А. Денисенко отличают художественная яркость, оригинальность и колоритность. Возможно, из-за некоторой склонности к сюрреалистическим образам и метафорам его иногда называют поэтом современного русского авангарда, хотя творчество его гораздо шире.

Поэзия А. Денисенко стала заметным явлением в литературной жизни Сибири последней четверти XX столетия.

Интересен и своеобычен А. Денисенко и как прозаик, в чем прежде всего убеждает его повесть «Тишина».

 

Алексей Горшенин

 

 

Советуем прочесть

Книги А. Денисенко:

Аминь. Стихи. — Новосибирск, 1990.

Пепел. Стихи, рассказы. (Поэтическая библиотека журнала «Сибирские огни»). — Новосибирск, 2000.

Об А. Денисенко:

Соколов А. Приговоренный к любви. // / «Сиб. огни», 2000, №5.

Горшенин А. Литературная столица Сибири. // А. Горшенин. Лица сибирской литературы. — Новосибирск, 2006.

 

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

* * *

Грусть невестина. Идет теплый снег.

Все поставлено на свои места.

Мне невесело. Я люблю вас всех,

Кто любить меня перестал.

Вот начало пути. По нему пойду

Вместе с вами, возьмите, а?

Чтоб не видеть, как бедная церковь в саду

Прячет очи от глаз вытрезвителя.

Сколько ног вышивало мне снег под окном,

А потом, когда пряжа распалась,

Я прощенья просил у знакомых икон,

Что втоптал эту вышивку в грязь.

Возжелать бы о прошлом, но черт начеку —

Кони сбились с дороги и встали.

И не могут никак заступить за черту,

Где любить вы меня перестали.

Грусть невестина. Идет вечный снег.

Все поставлено на свои места.

Мне невесело. Я люблю вас всех.

* * *

Я забыл, что со мною случилось

За минувшие несколько лет,

Отчего так душа омрачилась,

Кто убавил в ней ласковый свет…

Этой вежливой жизни изжога,

Выжигая свой жадный узор,

Ничего не жалела живого.

Вынуждая на стыд и позор.

Никогдаже не быть нам счастливыми,

Никомуждо не княжить в любви —

Ангел жизни губами правдивыми

Осень жизни уже протрубил.

Ветер гонит пьянящие волны, —

Голова полукружится в дым,

Все быстрей бечева колокольни,

Все блаженней поет серафим…

Облака, что столпились у церкви —

Словно девушки в белом цвету,

Лишь скользнет по ним взгляд офицерский

С сигаретой цветущей во рту.

По высоким сугробам лабазника

Разливается ласковый свет…

Никакого сегодня нет праздника,

Потому что любви больше нет.

* * *

Любимый город пьян и сыт, и пьян.

И стыд-головушка и на голову выше

Большой бурьян по русским деревням,

По деревням, да мы оттуда вышли.

Но как метет, товарищ Берлиоз,

Как тяжело тому вон экипажу,

Который Пушкина коричневого вез,

Меня ни  разу.

Прости ж меня, святая благодать,

И ты, моя шампанская поэзия —

Готовая смеяться и страдать

Березовая в доску полинезия.

* * *

Эти брови платком не сотрешь

И не смоешь водой голубою,

А полюбишь — без них пропадешь,

А разлюбишь — так станут судьбою.

Эти губы вкуснее воды,

Две припухшие в горе облатки —

У вдовы они как медовы,

Но горчей и родней у солдатки.

Этих синих очей купорос.

Эти волосы, полные ветра,

Этих рук потемневшая горсть

Вечно полная теплого света.

Свянет к осени родины лес,

Потекут наши птицы по небу,

Омывая над церковью крест,

Чтоб сиял он Борису и Глебу.

И тогда возле черных ворот

На разорванных крыльях шинели

В твоих глаз голубой кислород

Я спущусь, чтоб они голубели.

* * *

Николаю Шипилову

За деревней, в цветках, в лебеде и крапиве

Умер конь вороной во цвету, во хмелю, на лугу.

Он хотел отдохнуть, но его всякий раз торопили,

Как торопят меня, а я больше бежать не могу.

От веселой реки, по траве, из последних силенок.

Огибая цветы, торопя черноглазую мать,

К вороному коню, задыхаясь, бежит жеребенок,

Но ему перед батей уже никогда не сплясать.

Председатель вздохнет, и закроет лиловые очи,

И погладит звезду, и кузнечика с гривы смахнет,

Похоронит коня, выйдет в сад покурить среди ночи,

А потом до утра своих глаз вороных не сомкнет.

Затуманится луг. Все товарищи выйдут в ночное,

А во лбу жеребенка в ту ночь загорится звезда,

И при свете ее он увидит вдали городское

Незнакомое поле. Вороного тянуло туда.

За заставой, в цветах, в лебеде и крапиве

Умер русский поэт во цвету. Во хмелю, на лугу.

Он лежал на траве, и в его разметавшейся гриве

Спал кузнечик ночной, не улегшийся, видно, в строку.

И когда на заре поднимали поэты поэта,

Уронили в цветы небольшую живую тетрадь,

А когда все ушли, из соседнего нежного лета

Прибежал жеребенок, нагнулся и начал читать.

* * *

Кто сеет смуту и печаль,

Тот вечно будет неприкаян:

Пусть не со зла, пусть невзначай,

Но превратится сердце в камень.

Художник сам себя унизил,

Но сам себя не победил

И лишь в глубокой укоризне

Себе кумира сотворил.

Худой и тихий, как колодец,

Пил вермут — бабье вино,

И от бесчисленных бессонниц

Внутри все было сожжено.

Теперь он радостный и грозный,

Его картины жгут как йод,

Но этой истине серьезной

Он сам цены не придает.

* * *

Как напал на наш город веселый отряд,

И командовал им молодой генерал —

Выстрел грянул — из пушки цветы к нам летят:

Он один к одному их в бреду собирал.

Кому алый цветок — тому сердцу спокой,

А лазоревый — сердцу отрада.

Много женщин войне были рады такой,

Лишь одна прошептала: не надо.

Он слегка побледнел и к прицелу прильнул,

И навел ей на грудь незабудки,

Но она посмотрела — он сладко уснул

И проспал — то ли жизнь, то ли сутки.

Тут бы самое время гордыню смирить

Да пойти в обходные атаки…

Он приказ отдает: васильки повторить,

А потом бомбардировать маки.

Ах, цветы полевые — вьюнки, иван-чай,

Колокольчик, анютины глазки,

Отжените от женщины этой печаль

Полным выстрелом счастья и ласки.

Привлекательность губ и бровей красота,

И тяжелые карие очи,

Вертикально лежащая нить от креста

Обрывается… Нет больше мочи.

Генерал свое сердце кладет на лафет.

Пушка вскрикнула. Выстрел раздался.

Говорят, что она улыбалась в ответ,

А наш город, сдаваясь, смеялся.

Та любовь была, словно недолгий угар,

Когда уголь слезами погашен —

Для себя она утром сварила отвар

Популярный у русских монашек.

* * *

Еще не померкли цветы луговые,

А тополь с женою, обнявшись, идут,

И лошади бродят вокруг легковые,

Цветы непомеркшие бережно гнут.

Учитель с учителкой едут в тумане

(Крючков-Бархударов да Бойль-Мариотт).

Крючков-Бархударов смеется на раме,

А крутит педали мсе Мариотт.

А вот показалась большая большая

Корова корова — звезда между рог.

Она наклонилась, теленку читая

Зеленую книгу. Зеленый лужок.

О чем ты так горько задумалось, лето?

Забыло на резкость поставить узор…

Стоит восклицательный флаг сельсовета,

Да школы неполной пронзительный взор

Напомнит, что в этом березовом корпусе

Есть время, и место, и род, и падеж —

Где милая мама, как в детстве… не в фокусе…

Даст хлеба два томика — с Пушкиным съешь.

* * *

Как заплачу я в синие ленты

Перед группою русских цветов

За деревней, которой уж нету,

Лишь осталась кирпичная кровь.

Вещество мое все помирает,

Принимая печаль этих мест,

И душа с себя тело снимает

Среди низко опущенных звезд.

Пока льется из глаз проявитель,

Вижу, как погубили обитель:

Растерзали деревья и доски,

И большие кукушкины слезки.

* * *

Белым-бело сегодня в НСО.

Снег подвенечный падает, кочует,

И тут же рядом лошади ночуют,

Как девушки, пока не рассвело.

Вся эта жизнь зовется боже мой,

И не хочу я больше быть красивым,

Я только буду вас любить, пока живой,

Со всею силой.

По леву руку — левый, нежный снег,

По праву — темно-синий, деревенский,

Посередине — торопливый тусклый след —

Ревнивый, задыхающийся, женский.

То сладкая, то горькая любовь,

То глупая, то со звездой, с губами,

С чудесными старинными словами —

То сладкая, то горькая любовь.

Как много канувших с вопросом на лице

Перед высокой вечностью ночною —

Мы все стоим в полукольце

Наедине с горящею свечою.

Пусть зыблется тяжелая вода,

И соль течет по нашим русским скулам.

Кто на земле от счастья не страдал

Перед своим последним перекуром?..

Перед врагом смиренье — смертный грех,

Но перед Богом ропот — грех сугубый.

Но эта истина пригодна лишь для тех,

Кто не ласкал предательские губы.

Сей тяжкий грех — лобзание врага,

Что делает из нас нечеловека, —

Пуская с него возьмет втридорога

Такой, как он, но только не калека.

Кто греется на солнечном луче,

Кто чист перед никольскими морозами,

Тот должен жить прочней и горячей,

И целоваться с белыми березами.

Сестра надежды — светлая любовь,

Единая в своем произволении.

Возьми мою печаль и обескровь,

А кровь пожертвуй на стихотворение.

* * *

Полночный эльф летит над Сибревкомом,

Чуть шевеля злаченые крыла,

С каким-то чувством, раньше не знакомым.

Он озирает милые края.

Взращенный в забугринской эльфинаде,

Обласканный обскою широтой,

Как часто он топил печаль в отраде,

Найдя глазами купол золотой.

Безмерность бытия в разрозненном пространстве,

Немилосердный гнет прогнувшихся небес

В том месте, где цветет в высоком постоянстве

Единственный на всю округу крест.

Но в лунном свете — косвенном и блеклом,

Его манил, затягивая вниз,

Сияющего красного проспекта

Большой лентопротяжный механизм.

И воздух перед эльфом расступился,

Но ликовала маленькая грудь —

Что если он сегодня и разбился,

Но до Оби успел он дотянуть.

* * *

Мед последней печальной любви

С позаброшенной кем-то поляны —

Хоть теперь все цветы оборви —

Мы друг другом останемся пьяны.

Все дороги плывут по земле,

Все пути переполнены счастьем,

Знаю — ты предназначена мне —

Для души золотые запчасти.

Божья церковь вся в белом цвету,

Соловей замолкает, как пленный,

Словно вдруг услыхал на лету:

Ну, прощай. Не здоровайся первым.

* * *

Стихи мои — товарищам помин,

И иней хлад, и снег печален быти.

Очей зеницы влагою сокрыты

И снова увлажняются по ним.

Как будто наша общая душа

Уже дошла до горького предела,

Но к тем, кто ей бессмертье обещал,

Она уже безмерно охладела.

Тем впереди зеро, дружок, зеро,

А здесь у нас последняя опора

Вся состоит из дружеского взора,

Где золото, и сталь, и серебро.

Не уповай на детскую броню,

Когда исчислен летоуказатель,

Аз верую и бережно храню

Средь всех очей лишь эту пару пятен.

Как топовой огонь на корабле

Горит кому-то ясно и сладимо,

Так и душа — прекрасна и людима,

Пока сама не помнит о себе.

 

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация