Я — СИБИРЯЧКА ВСЕЙ СУДЬБОЙ МОЕЙ…

      1 1  д е к а б р я — день рождения сибирской поэтессы Нинели Ильиничны Созиновой.

      Родилась она в поселке Тельбес Кемеровской области. Училась в Новосибирском институте инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Преподавала в школе русский язык и литературу, заведовала школьной библиотекой. Работала корректором в издательстве «Наука», редактором в Западно-Сибирском книжном издательстве, редактором отдела прозы в журнале «Сибирские огни».

      Поэт проснулся в Н. Созиновой рано. В 1946 году в новосибирской молодежной газете «Сталинское племя» были напечатаны ее первые стихи. Публиковалась она в дальнейшем в журналах «Сибирские огни», «Смена», «Огонек» и др. А в 1963 году в Новосибирске увидела свет ее первая книга «Родничок». Всего же Н. Созинова автор 16-ти поэтических сборников, изданных в Новосибирске. Н. Созинова — член Союза писателей СССР и России, лауреат премии им. Н.Г. Гарина-Михайловского.

      Умерла  1 5  и ю л я  2 0 0 6  г о д а в Новосибирске.

 

Творчество Н. Созиновой вращается в круге традиционных поэтических тем: любовь, большая (Россия) и малая (Сибирь) родина с их жизненными корнями и истоками, природой, служение идеалам добра, милосердия и справедливости. Предваряя первую книжку Н. Созиновой, Е. Стюарт писала, что «поэтический голос Созиновой лиричен и мягок, но под этой женственной мягкостью  чувствуется очень индивидуальный характер человека, способного… увидеть за каким-нибудь малым явлением окружающей действительности умные справедливые и добрые законы нашей жизни». Мягкая лиричность долгие годы были отличительной особенностью поэзии Н. Созиновой.

Однако во второй половине 1990-х и поэтический взгляд, и голос ее заострились, сделались жестче. В поэтических раздумьях о том, что с нами происходит на крутом социальном переломе, любовь ко всему родному и близкому, символом которого у Н. Созиновой по-прежнему остается традиционное сибирское село, переплетается с острой сердечной болью за разоренную и униженную новыми «хозяевами» жизни родину. У Н. Созиновой немало стихов, где она, что называется прямой наводкой бьет по пришедшему на смену прежней власти политическому режиму, у которого по ее мнению «честность не в чести и доблесть не во славе, где властвует продажность и порок». В социальной лирике Н. Созиновой на рубеже веков на передний план выходит драма человека «без тяги  торговать да воровать, да предавать», вынужденного «доживать в срамной борьбе за выживанье».

 Алексей Горшенин

 

Рекомендуем прочесть

Книги Н. Созиновой:

Многое уже не повторится. Стихи. — Новосибирск, 1997.

Любовью единой. Стихи. — Новосибирск, 1998.

Избранное. Стихи. — Новосибирск, 2005.

О Н. Созиновой:

Мостков Ю. В поисках своей песни. Очерк творчества Н. Созиновой. — Новосибирск, 2003.

 

 

 

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Начало

Весенние белые кисти

черемуху гнули в дугу,

а осенью мокрые листья

лежали на круглом стогу.

Роса выпадала на травы,

и шла, куда надо, река,

и солнышко слева направо

по тонким текло облакам.

Спокойные луны всплывали

над теплой и близкой межой,

и не было в мире детали —

звезды или птицы — чужой.

И что непонятного, если,

вспоенные соком земли,

всходили заветные песни —

звенели, летели, цвели,

еще не доверены слову,

еще несложны, непросты,

уже подчиненные зову

высокой земной красоты.

Любимая погодка

Виктору Крещику

Опять она моя,

погодка на дворе!

Буран — не то что зги,

хвоста не видно б было,

когда б кошевку мне

да упряжь в серебре,

овчинный полусак

да ражую кобылу.

Ах, выдался денек!

Морозец — так себе,

но ветер озверел —

бузует, рвет и мечет.

А бел-снежище жмет —

то ль к небу, то ль с небес…

И жмурится, смеясь,

и подстрекает бес:

кошевки нет, так что ж? —

сама рванусь навстречу

сбивающей с копыт

гривастой кутерьме!

Как будто сквозь нее

до солнечного света

сей миг — ни быть, ни жить —

пробиться надо мне,

как бы вторая жизнь

обещана за это!

Беспочвенный восторг

и радость без причины:

от дома сто шагов, и ключик в кулаке!

А помнишь? —

Бараба…

В пургу вросла машина.

Сожжен бензин.

И ночь.

И жизнь — на волоске…

Волненье

А бабьего лета

деньки — в укороте.

Опаловой выси

прозрачен покой.

И солнце в зените.

И листья в полете.

И теплая кожа коры —

под рукой.

Смиренная нега березовых крон

и — отчаянье алое горьких осин…

И в самое сердце скользит заостренный,

высокий, крылатый,

торжественный

клин.

Вот-вот задохнешься!

падешь и вольешься

в священную

благословенную тишь…

А может,

воспрянешь душою?

Очнешься?

К родимой земле прикоснувшись,

рванешься —

усилье —

и… может быть, даже взлетишь!

Не пращуры ль

чашу любви —

над веками —

несли-возносили,

страшась замутить,

чтоб сбивчивым пульсом моим

и устами,

и вдохом и выдохом —

всеми корнями —

меня в этот полдень осенний

вживить.

Иначе

откуда бы это везенье —

как будто готова ступить на ножи —

и грусть драгоценнейшей тайны свечения

беспомощной и всемогущей

души?

Ни бренных сует.

Ни обыденной смуты…

Лишь солнце

да лист отлепился —

кружит;

да чувство,

что ради вот этой минуты

и стоит

на свет появиться

и жить…

Предзимье

Меняет масть и уступает власть

вчера еще блистательная осень —

гусыней серой вдруг оборотясь,

она о чем-то молчаливо просит.

Уж легкий пух подкрылков отдала

ветров капризных моложавой розе…

ударится вот-вот неслышно оземь

и распластает белые крыла.

Когда ж лучей морозных бахрома

дотянется до бездыханной птицы,

она и оживет и воцарится.

А люди назовут ее: зима!

Дорога на закат

От села до развилки

шла дорога на закат —

мимо старенькой сушилки,

мимо брошенной косилки

и кладбищенских оград.

Справа гнулась рожь упруго,

слева жиденький овес,

и в дорогу врезан туго

след копыта и колес.

Ну, а дальше, за полями,

начиналися луга —

разбегались по деляне,

как игрушечки, стога.

Над лугами,

и овсами,

и над следом колеса

в легком звоне парусами

трепетали небеса

и дрогу воздымали

над покосною стерней,

над кострами,

над дымами,

над стогами,

над землей.

Солнце к вечеру катилось —

золотило облака,

и дорога становилась

ниткой желтого клубка.

— Ты куда ушла по нитке,

за клубком куда придешь?

— Коль кругла земля,

к развилке,

к перестроенной сушилке,

к переделанной косилке,

где луга, стога и рожь…

В крестьянских избах

В крестьянских избах

нет теперь чего?

А нет чего —

так то ночами снится.

Изба простая детства моего

с теперешней, конечно,

не сравнится.

Там лишь цветы

не уставали цвесть

по окнам

косоватым и бельмастым.

Что в доме есть, не трудно перечесть:

стол да кровать

под пологом цветастым;

печь да полати,

лавки под окном,

половики —

на уровне паласа,

настенный шкафчик,

а в углу святом

пренепременных два иконостаса.

Один

был вознесен под потолок.

Там — на рисунки детские похожи —

сидели богородица и бог;

а на другом —

рабы, конечно, божьи.

Принадлежала ко вторым и я, —

под зеркалом с облезлой амальгамой

висела в рамке я

с отцом и мамой,

а рядышком —

совсем особой рамой —

все бабкины зятья и сыновья.

Фронтовики.

Солдаты.

Мужики…

Когда молитвы бабушка творила,

я, вслушиваясь с печки в шепотки,

все имена по карточкам следила.

И мне казалось:

вовсе не богам

она молилась

долго и упрямо —

фронтовикам,

солдатам,

мужикам,

под зеркалом с облезлой амальгамой.

Да были б живы! —

больше ничего…

Голодные

и без телеантенны,

пустые избы детства моего,

тогда вы были свято современны!

Горим

На этот раз на нас

никто не шел войною,

не вторгся оккупант

в российские края.

Но кто же это жжет

отечество родное? —

Их края в край горит

вся родина моя…

Сгорает изнутри,

как от нейтронной бомбы,

опутана хламидой

и чуждой и гнилой,

потраченной — насквозь! —

микробом лжи и злобы,

зашитой вкривь и вкось

предательской иглой.

Радетели моей

раздерганной отчизны

не все перевелись,

да мешкает набат…

Все яростней огонь,

уж горемычной тризны

не превозможет хор

новорожденных чад.

Сомлела вера вдрызг.

Надежда, очи долу

устало опустив,

упорствует еще.

Упорствуй!

Но забудь

смиренные глаголы.

Упорствуй!

Но сотри смущение со щек,

когда спрошу:

на что

надеяться державе,

где лжи и клеветы

непроницаем смог,

где честность не в чести,

И доблесть не во славе,

где властвует расстриг

продажность и порог?

А я спрошу еще:

чем ты жива, надежда, —

любовью беззаветной

к единственной стране?

Так поднимись с колен,

да подними же вежды

и, волю укрепив,

дай силу духа мне.

Надежда

Тошно мне. Душно мне

В нездоровом растрепанном мире,

оттого ль все нежней,

словно сквозь колдовское стекло,

я гляжу и гляжу

в сердцевину Руси и Сибири —

в голубинку-глубинку,

мое родовое село.

Все мое там:

река и песков золотистые косы,

по оставленным руслам

дремучие согры вразброс,

и волнистые ивы,

душистые гривы покосов,

самоцветные зарева

трепетных утренних рос.

Там мои —

пастухи и доярки, шоферы и швеи;

то родня, то друзья,

то соседи друзей и родных…

Всё моё, все мои.

И меня там считают своею.

У меня и у вас

вся надежда сегодня на них.

Голубинка-глубинка,

певучая ветка — деревня!

Не сломись под худыми ветрами

духовной зимы.

Лишь тобой да такими

и дышат большие деревья,

на тебя уповая, сегодня и молимся мы.

Выноси-вывози!

Не моторной, так конною тягой.

Всю заморскую хворь —

сыромятно-ременным гужом.

Стать и славу Руси —

из трясины осиновой вагой…

Ах, как после туманов

в лугах и во поле свежо!

Горький сонет

Дух — на плаху!

под иконы — лбы.

«Если хочешь жить, умей вертеться», —

век грядущий постигает с детства

формулу холуйства и алчбы.

Князи, что из грязи, и рабы

всяк на свой манер кроят наследство:

тот на храм отщипывает «средства»,

наплевав на отчие гробы;

этот в поводке у обстоятельств,

на турусах компромиссов — в срам,

в дым цепной реакции предательств.

Душа — черту, телеса — во храм…

Выбирай судьбу, подлетыш! Но

третьего, однако, не дано.

Грубоватый сонет

Провались, земля и небо!

Я на кочке проживу…

Русское присловье

Такое кипит окаянство окрест,

что просто глаза бы на свет не глядели,

и струны души — на последнем пределе:

сорвутся, задень их тонюсенький перст.

Но что ты терзаешься, в самом-то деле?

Еще не упал твой шершавый насест!

И твой ли громоздкий увесистый крест

влачить на Голгофу тебе ли велели?

Замри. Замуруйся в своей цитадели.

Мир — в бездну! А ты и на кочке — живи!

Да, знай, фарисейски бубни о любви,

терпеньи, смиреньи, Божественной цели…

Но вникни: лишь этим держась и дыша,

что будут стоить и жизнь, и душа!

Российский эфир

«Ночной зефир струит эфир.

Шумит, бежит Гвадалквивир».

А.С. Пушкин

Беги себе, шуми Гвадалквивир!

Ведь не Севилью днями и ночами

дурачит теле- радио- эфир

зазубренными лживыми речами.

Уж так смирен, безгласен мой народ,

что выжигам вольно его мурыжить.

Чуть ворохнись, тебе враниной рот

зажмет эфир, продажный и бесстыжий,

под жуткий скрежет:

выжить… выжить… выжить…

Кого там выжить? И зачем? Куда?

Меня? Соседа?.. Уж не «за бугор ли»?

Тепла, Гвадалквивир, твоя вода!

Да нас-то жалят наши холода,

хирея, греют наши города.

В них буду петь я и с петлей на горле.

Хрипеть, что в душах зажилась зима,

что с целеустремленным постоянством,

с цинизмом, обмозгованным весьма

нас выживают БЕЛЫЕ ДОМА

из совести, из чести, из ума —

кого в молитвы, а которых в пьянство.

Нас выживают… выжили уже

в барыжничество, в низость попрошайства.

Сошелся клином свет на барыше,

насилии, убийствах грабеже

с подачи ельцинизма и чубайства.

Кому ни то, ни то не по нутру,

из жизни выживают тех, вестимо.

Они, как листья — на сквозном ветру,

свирепствующем по лесам родим,

никем, ничем на свете не хранимы.

…И нынче скользкий шнур неотвратимо

на чьей-то шее взвизгнет ввечеру…

Не в тот же ль час на берег Андалузский,

на желтый берег твой, Гвадалквивир,

не чуя, как «…эфир струит зефир»,

самодовольно ступит НОВЫЙ РУССКИЙ.

Завещание

Мое родословное древо,

чьи соки в себе я несу,

взрастало в могутном и древнем

высоком Российском лесу.

И хоть обозначенный словом —

незыблем закон испокон:

в житейском земном и суровом

лес во лесу не равён,

но все же —

судьба ли судьбина

не древу, а лесу дана:

над кронами небо едино,

земля под корнями одна.

Все вихри и все суховеи,

что лесу на долю пришлись,

прошлись родословной моею,

ее сердцевиной прошлись.

И листья спадали до срока,

и корчились ветви, горя…

Да с горем до Бога высоко,

с бедой далеко до царя.

Однако гордиться я вправе

уж тем, что за ведомый срок

ни древо свое не ославил,

ни землю свою не оставил

пока ни единый листок.

И страх не загреб и не вымел,

и дух от заморской квашни

не выманил в постные дни

вослед за хлюстами иными.

Знать корни уж так терпеливы,

что древо скрипит, а живет,

и верует:

самый счастливый

росточек пробьется вот-вот;

и верует:

будет он счастлив

конечно, не сам по себе:

ведь счастье —

лишь доля, участье,

причастие к общей судьбе.

Пусть вера до чуда продлится,

да сбудутся чаянья пусть…

Я чуда уже не дождусь.

Я чую — магнитит землица.

Наследник, прямой мой и кровный,

тебе завещаю я днесь

и купол Российских небес,

моей и твоей родословной

живучее древо и лес.

Владей. Это значит —

работай.

Люби. Это значит —

храни.

Да жалуй сыновней заботой.

Да совесть не урони.

Один отзыв

  1. Елена Булычева

    Прошу кого-либо связаться со мною по поводу плагиата.

Добавить комментарий

*

Copy Protected by Chetans WP-Copyprotect.

ГЦИНК : Добро пожаловать !

Authorize

Забыли пароль?

Регистрация